Главная
Каталог книг
medic800

Оглавление
Э. Фаррингтон - Гомеопатическая клиническая фармакология
Дэн Миллман - Ничего обычного
Мечников Илья Ильич - Этюды о природе человека
Долецкий Станислав Яковлевич - Мысли в пути
Семенцов Анатолий - 2000 заговоров и рецептов народной медицины
В. Жаворонков - Азбука безопасности в чрезвычайных ситуациях
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета
Глязер Гуго - Драматическая медицина (Опыты врачей на себе)
Йог Рамачарака - Джнана-йога
Уильям Бейтс - Улучшение зрения без очков по методу Бэйтса
Степанов А М - Основы медицинской гомеостатики
Цывкин Марк - Ничего кроме правды - о медицине, здравоохранении, врачах и пр
Кент Джеймс Тайлер - Лекции по философии гомеопатии
Юлия АЛЕШИНА - ИНДИВИДУАЛЬНОЕ И СЕМЕЙНОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ
Подрабинек Александр - Карательная медицина
Аллен Карр - Легкий способ бросить пить
С. Огурцов, С. Горин - Соблазнение
Малахов Г. П. - Закаливание и водолечение
Йог Рамачарака – Раджа-Йога
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета

1 Buddhagosas Parables, p. XLI. 

2 Der Buddhismus,нем. пер., S. 119. 

3 Das freie Wort. 1902, N 19, S. 603-607. 4 Nirvana. Berlin, 1896. 

135 

еще другой дар я желаю: да не будет для меня переселения души когда кончится эта жизнь!" ("Лалита Вистара", стр. 176). 

Как уже было упомянуто, буддизм принял браминское учение о переселении души. По преданию, прежде чем стать владыкой Будда прошел через сотни различных состояний. Душа его не только прошла через 58 королей, но пробыла в 18 обезьянах, 4 лошадях, 4 змеях, 3 ящерицах, 2 рыбах и т. д.1 Эти вечные переходы души через столько различных тел должны были сильно смущать и занимать верующих. Поэтому совершенно естественно, что такой мыслитель как Будда возымел желание отделаться и освободить других верующих от стольких Пересе лений. Он смотрел на эти вечные перерождения как на великое зло, от которого можно избавиться непорочностью жизни (Рис Давиде, там же, стр. 132). 

Картинный язык индусов сравнивал переселение душ с океаном. Ежеминутно сменяющиеся волны должны были изображать в этой метафоре постоянные рождения; пена гребней волн соответствовала нашему переходящему телу, а другой берег являлся нирваной. "Тот, кто достигнет нирваны, больше не вернется в великий океан Сансары" (там же, стр. 145). В одной цитате, приведенной Рисом Давидсом (там же, стр. 118. прим. 4) из Кама Сутта, определенно говорится, что "море представляет переселение душ, или Сансары; нирвана же - остров Достигнув его берега, можно быть уверенным, что не будешь больше сброшен в волны океана для последовательных возрождений метемпсихозы". 

Другими словами, чтобы избегнуть после смерти страданий, соединенных с постоянными, часто нежелательными перерождениями, надо вести непорочную жизнь, и тогда будет обеспечен покой, или нирвана. Последняя, следовательно, не есть полное отрицание всякого психического состояния, а только отрицание переселения души. С этой точки зрения легко объяснить все или почти все места, в которых идет речь о нирване 

Когда Будда в старости, пораженный тяжкой и мучительной болезнью, был близок к смерти, он подумал о своих учениках и сказал им: "Не следует мне войти в нирвану, не поговоривши с заботившимися обо мне, с общиной моих учеников Силой воли хочу я превозмочь эту болезнь и удержать в себе жизнь". 

Через некоторое время благочестивейший Аманда отправился к Будде и сказал ему, между прочим, следующие слова: "Дивный не войдет в нирвану до тех пор, пока он не выскажет свою волю относительно общины учеников". 

1 Spence Hardy. A Manuel of Buddhisme. London, 1853. p. 100. 

136 

Все более и более слабея, дух Будды восходит от экстаза к экстазу, беспредельно, по всем ступеням восторга; затем он вошел в нирвану. И земля задрожала и гром загремел1. 

Очевидно, что здесь нирвана употребляется в смысле состояния, соответствующего смерти. Но это - смерть святого, проведшего непорочную жизнь. Он будет избавлен от метемпсихоза и будет наслаждаться душевным покоем. По всей вероятности, позднее то же слово нирвана применялось к душевному состоянию того, кто благодаря своему непорочному существованию был еще при жизни уверен, что избежит переселения души после смерти. 

Так как смысл нирваны состоит главным образом в противопоставлении переселению душ, то легко понять, почему не определялось, какому душевному состоянию она соответствует. 

Но, судя по всем данным, касающимся буддийской религии. совершенно невероятно, чтобы речь шла о полном уничтожении. В этом отношении всего основательнее мнение Макса Мюллера. 

Итак, Будда предполагал, что людские страдания могут быть исцелены отречением от всех жизненных наслаждений и полным смирением. Один тот факт, что первоначальный буддизм не удержался и быстро переродился в обыденную религию, сходную со многими другими верованиями, - одно это доказывает, что Будда не достиг цели. Обещание вечной жизни одно соблазнило массу и послужило распространению буддизма на такие громадные пространства. 

Кроме своей главной задачи - утешения человечества ввиду неизбежности смерти - религии касаются и некоторых других вопросов, вытекающих из дисгармонии в человеческой природе. 

Во все времена они стремились к регулированию деятельности органов пищеварения и воспроизведения, а также к предупреждению и лечению разных болезней. 

Всем известно сильное влияние религий на выбор и на приготовление пищи. Еще и до сих пор многие народы сохранили кулинарные обычаи, предписанные правилами религии. Так, у евреев пища определена моисеевым законом, который входит даже в подробности стряпни. Он запрещал употреблять в пищу кровь животных. Вот что повелевает Моисей: "Ты можешь вволю убивать и употреблять мясо животного, в каком бы городе ты ни жил, по благословению господа бога твоего. Как оскверненный, так и чистый может естьего, как дикую козу или оленя. Только крови не вкушайте; выливайте ее на землю, как воду". И далее: "Остерегайся только есть кровь этих животных, потому что кровь - их душа, чтобы не съесть душу с 

1 Oldenburg,там же, стр. 200-206. 

137 

-мясом". "Не ешь ее, дабы быть счастливым тебе и детям твоим после тебя, если ты совершишь по воле господа бога твоего и как он находит должным". 

Книги Моисея заключают также правила приготовления некоторых блюд. "Не ешь ничего недопеченного или вареного в воде, но жарь его (ягненка или козленка) на огне с головой, ногами и внутренностями". 

Думали, что эти правила были вызваны известными гигиеническими понятиями, будто бы согласными с выводами современной науки. 

Правда, что некоторые правила, как, например, запрещение есть недоваренное мясо, вполне подтверждается современным знанием. 

Но большинство моисеевых законов, как, например, запрещение крови, зайца, свинины и многого другого находится в полном противоречии с рациональной гигиеной. 

Поэтому приготовление пищи по указаниям религии имеет исключительно исторический интерес. 

Религии много занимались также и воспроизводительною деятельностью человека. Большинство основателей религии должны были сильно чувствовать разлад в этой области человеческой природы. Это приводило их к воздержанию, которому они следовали сами и которое проповедовали другим. Будда после молодости, в которой он испытал всерадости, никогда не находя в них удовлетворения, перешел к полному воздержанию. 

Он и его последователи, принявшие монашеское звание, должны были совершенно отказаться от женщины. Половое сближение, совершенное таким лицом, ставилось на одну доску с кражей и убийством и служило поводом для бесповоротного исключения из монашеского звания. Даже в буддийских правилах, относящихся к светским членам, запрещалось "предаваться внебрачным половым сношениям, потому что в них заключается нечто низменное"1. 

Всем известно мнение христианской религии относительно воспроизводительной деятельности. Учителя христианства воздерживались от нее и учили тому же других. Св. Павел часто подтверждает свое воздержание: "Я желал бы, - говорит он, - чтобы все следовали моему примеру; но каждый получил от бога свой особенный дар, каждый по-своему. Поэтому я говорю неженатым и вдовам, что лучше им оставаться, как я: но если они не могут воздержаться, пусть вступают в брак, потому что это лучше, чем разжигаться". 

1 R. Davids. Der Buddhismus, p. 147. 

138 

У диких народов религия также сильно вмешивается в сферу воспроизводительной деятельности. 

По этому поводу следует упомянуть об одном из самых своеобразных верований, встречаемых у туземцев Сандвичевых островов: это - поклонение божеству выкидышей. Божество это изображается в виде удлиненного деревянного инструмента, известного под именем Капо. Верхняя часть его имеет вид чудовищной головы божества, нижняя же удлинена и заострена. Ее вводят в матку для прободания зародышевых оболочек, чем и вызывается выкидыш1. 

Множество других идолов служат дикарям для предохранения от болезней. Бартельс2 описывает в своей книге о медицине первобытных народов целую коллекцию талисманов, служащих для этой цели. 

Главная идея, вызвавшая производство этих амулетов, основана на том убеждении, что болезни - дело злых духов, которых следует по возможности отстранять. 

Сибирские гольды делают соломенные изображения животных и деревянные чучела для внедрения в них злых гениев болезней. Гиляки делают деревянную человеческую куклу с изображением жабы на груди. Этот талисман употребляется как средство против болезней груди и живота. 

Однако и в более развитых религиях встречаются остатки этих первобытных идей и обычаев. Еще Лютер признавал происхождение болезней сверхъестественным. "Вот,- говорит он, - в чем не может быть сомнения, - это в том, что чума, лихорадка и другие опасные болезни - не что иное, как дело рук дьявола". 

Поэтому лучшим средством против всяких болезней считались разные религиозные церемонии. 

Людская чума оставила многочисленные следы в история человечества. Эта ужасная болезнь, естественно, должна была особенно обратить на себя внимание. Обыкновенно ее приписывали гневу божию и старались смягчить его всякими возлияниями и жертвоприношениями. На жертвенниках убивали людей, чтобы укротить божий гнев, а также уменьшить смертность от чумы. 

Религиозные обряды значительно смягчились с развитием культуры, но от них еще и теперь остались следы, дающие себя чувствовать при всяком удобном случае. 

Все согласно смотрят на эти обряды, как на остатки древних обычаев, и не придают им прежнего значения. Гигиена в пище и в предупреждении болезней по законам религииуступила 

1Р loss. Das Weib, 1, S. 859. Die Medicin der Naturvolker. Leipzig, 1893, S. 225 

139 

место научной гигиене, основанной на точных данных, добытых путем опытного метода. 

Поэтому бесполезно настаивать здесь на этой стороне вопроса. 

Итак, в области религии остается еще одна очень важная задача: смерть. Как было доказано, предложенные до сих пор решения этого вопроса неудовлетворительны. Предположение о загробной жизни не может быть сделано вероятным, несмотря на самые разнообразные попытки доказать ее. Противоположное же мнение вполне согласуется со всей совокупностью человеческого знания. С другой стороны, смирение, проповедуемое религиями и особенно учением Будды, не в состоянии удовлетворить человечество, которое жаждет жить и взирает с ужасом на неизбежность смерти. 

Понятно, что при этих условиях мыслители старались другими средствами выйти из великой дилеммы. Поэтому и было создано множество философских теорий для решения задачи: жизнь - смерть. 

Вопрос этот имеет первостепенный интерес, а потому я считаю нужным рассмотреть его в особой главе. 

Глава VIII 

ПОПЫТКИ ФИЛОСОФСКИХ СИСТЕМ 

БОРОТЬСЯ С ДИСГАРМОНИЯМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ 

ПРИРОДЫ 

Некоторые философские системы тесно примыкают к религиям.- Идеи античных философов о бессмертии души.- Учение Платона.- Скептицизм Аристотеля.- Стоики: Цицерон, Сенека, Марк Аврелий.- Системы современных философов.- Пессимизм и его происхождение.- Байрон.- Учение Шопенгауэра и Гартманна.- Философия освобождения Майнлендера.- Критика пессимизма.- Макс Нордау.- Идеи современных мыслителей о смерти. 

Философские системы тесно связаны с религиозными учениями. 

Так, например, буддизм сначала был философской теорией и принял свой религиозный характер только в руках последователей Будды. Точно так же и многие философские учения - не что иное как религиозные догматы, которые старались основать на рациональных доводах, помимо откровения. 

Идея о загробной жизни в течение долгого времени составляла одну из главных основ различных философских учений, цель которых была решить задачу смерти. Философы древности представляют нам многочисленные доказательства таких попыток. Платон1, рассказывая трагическую историю смерти своего учителя Сократа, по этому поводу очень определенно высказывает общие им обоим мысли о смерти. Он влагает в уста Федона следующие слова: "Смерть друга далеко не огорчала меня, напротив, судьба его казалась мне достойной зависти при виде его отношения к смерти и ввиду его речей. Стойкость, обнаруженная им перед смертью, убеждала меня в том. что он покидает жизнь не без помощи какого-нибудь божества, которое должно ввести его в другую жизнь и дать ему 

1Платон. Полн. собр. соч., V, Федон. Фр. пер. 

141 

наибольшее блаженство, которым когда-либо обладал человек" (стр. 12). 

Платон приписывает Сократу очень определенное представление о возмездии. "Поистине, - говорит Сократ, - я был бы неправ, не сожалея о смерти, если бы я не ожидал найти в будущей жизни добрых и мудрых богов и людей, лучших, чем на земле. Но знайте, что я надеюсь быть присоединенным к справедливым людям". "Смерть не столь огорчает меня, потому что я надеюсь, что людей ждет нечто другое после этой жизни и что, согласно древнему изречению, добрым будет лучше, чем злым" (стр. 21). 

Так как здесь нет речи об истинах, открытых божественным авторитетом, то необходимо было доказать их рациональными доводами. И действительно, Платон всякими соображениями изощряется доказать нам бессмертие души. Он приводит пифагорейские идеи переселения душ и утверждает, что "души, любившие одну несправедливость, тиранию ихищничество, перейдут в тело волков, коршунов и ястребов. Да и куда же могут перейти такие души?" Что же касается душ "тех, которые всегда обнаруживали общественную и гражданскую добродетель, называемую умеренностью и справедливостью", то они войдут в тела мирных и кротких животных, как пчелы, осы и муравьи, или даже вернутся в человеческое тело, чтобы создать добродетельных людей" (стр. 58). 

В доказательство справедливости своих воззрений Платон приводит еще закон контрастов. Подобно тому, как сильнейшее вытекает из слабейшего, быстрейшее - из более медленного, так и из жизни должна возникнуть смерть, а из смерти - жизнь. "Поэтому-то, - говорит Сократ, - из умершего возникает все живущее и имеющее жизнь. А следовательно, души наши после смерти находятся в аду". Итак, "мы признаем, что живые так же происходят от мертвых, как и мертвые от живых; это служит неоспоримым доказательством того, что души мертвых существуют где-то, откуда возвращаются к жизни" (стр. 36). 

Такого рода доводами старается Платон доказать бессмертие души, составляющее основное начало его философии. Он влагает все это в уста своего учителя Сократа в день его смерти. В своих диалогах он старается ответить на всякие возражения. Но, несмотря на уверенность, с которой он утверждает свое учение, все же от времени до времени чувствуется скептическая нота, звучащая в его доводах; это-то и отличает философию от религии. 

Очевидно, что вся система Платона создана для решения задачи смерти. Он неоднократно повторяет, что "настоящие философы всю жизнь свою готовятся к смерти; при этом было 

142 

бы нелепым, если бы, неустанно стремясь к этой единственно" цели, они устранялись от нее и боялись, когда смерть настигнет их" (стр. 22). 

Платон главным образом старается убедить самого себя в существовании будущей жизни: "Я стремлюсь, - говорит он, - убедить в том, что скажу, не только присутствующих здесь, хотя, случись это, я был бы в восторге; но главная цель моя - убедить самого себя. Потому-то, милый друг, я рассуждаю следующим образом, и ты увидишь, что рассуждение это очень близко касается меня: если то, что я говорю, окажется правильным, то следует верить ему; если же после смерти нет ничего, то я все же буду иметь ту выгоду, что не был вам в тягость своими жалобами в течение того времени, которое мне остается пробыть с вами" (стр. 74). 

Сомнение, являющееся у Платона только в зачаточном состоянии, у некоторых других философов древности становится гораздо более выраженным. Сначала Аристотель1 допускал существование бессмертной части души рядом с частью смертной. Обе эти части сливались в начале земной жизни и разъединялись в конце ее. 

Но Аристотель вскоре покинул эту теорию бессмертия личного сознания. Позднее он очень определенно высказался против платоновской идеи бессмертия души, что не мешало ему верить в нерушимость "деятельного разума", бессмертного духа, продолжающего жить после смерти. 

Стоики еще далее развили подобное философское воззрение. Рядом с индивидуальной душой они допускают мировую душу, общее всеобъемлющее начало. 

Цицерон2, занятый задачей старости и смерти, также старается оправдать мысль о будущей жизни. "Я убежден, - говорит он, обращаясь к Сципиону и Лелию,- что ваши знаменитые отцы, оба драгоценные моему сердцу, в настоящее время полны жизни, той, которая одна достойна этого названия; потому что тело для нас - род темницы, в которой мы обязаны выполнить тяжкий долг, насылаемый на нас необходимостью" (стр. 269). "Видя деятельность человеческого ума, эту громадную память, обширную предусмотрительность, множество искусств, наук, открытий, я убедился и глубоко уверен в том, что природа, снабженная такими свойствами, не может быть смертной. Душа в постоянном движении; это движение не сообщается ей никакой внешней силой; она сама служит источником его, и никогда ей не будет конца, потому что она не может отрешиться от себя самой. Кроме того, как простое 

1 Zeller. Die Philosophie der Griechen, II. Abt. 2, Tubingen, 1862, S. 462, 465. 

2Цицерон. Полн. собр. соч., фр. пер. Париж, 1887, стр. 222-275. 

143 

вещество, без всякой посторонней примеси она неделима и, следовательно, неистребима" (стр. 270). Такого рода доводами старается Цицерон доказать бессмертие души. "Вотпочему,- добавляет он, - старость для меня не только лишена горести, но, напротив, полна прелести". Но в конце концов он сам замечает недостаточность своих доказательств, и скептическая нота становится у него еще сильнее, чем у предшественников; он чувствует себя вынужденным сказать: "Если я ошибаюсь, веря в бессмертие души, то я люблю эту иллюзию и не хочу, чтобы она была отнята у меня, пока я жив. Если после смерти всякое чувство должно погаснуть во мне, как утверждают некоторые полуфилософы, тогда нечего бояться, чтобы после кончины моей они насмехались над моим заблуждением" (стр. 279). С постепенным усилением скептицизма идея бессмертия души в своей наивной и простой форме сохраняется в одних только религиозных догматах. Философские системы более или менее освобождаются от нее, принимая взамен очень туманные пантеистические идеи. Сенека пытается еще отстоять положение о бессмертии души; но, видимо, он не в силах верить в него. Он приводит скорее поэтические, чем рациональные доводы. "Запоздания этой смертной жизни служат прелюдией лучшего и более прочного существования, - пишет он в одном из своих знаменитых писем. - Подобно тому как чрево, заключающее нас в течение девяти месяцев, не производит нас для вечного обитания в нем, а для мира, в который мы появляемся достаточно сильными для вдыхания воздуха и для перенесения внешних впечатлений, точно так же в течение времени, протекающего от детства до старости, мы созреваем для второго рождения. Новое начало, новый мир ждет нас. До тех пор мы только издали в состоянии выдержать небесное величие. Сумей же, о человек, без ужаса думать о своем решительном часе: он - последний час для тела, но не для души. Смотри на все окружающие тебя предметы, как на обстановку гостиницы; ты должен идти далее. День, которого ты боишься, как своего последнего дня, должен возродить тебя к вечности" (стр. 111). 

Но рядом с этими светлыми перспективами у Сенеки проскальзывают мрачные мысли. "Да, - говорит он, - все существующее должно погибнуть; небытие ждет все живущее" (стр. 5). "Каждый день, каждый час открывают человеку его ничтожество; неизменно новый урок, даваемый ему жизнью, напоминает ему забываемую им немощность, и от вечности, к которой его уносит мечта, низводит к мысли о смерти" (стр. 99). 

Эти подъемы и понижения приводят к новому, все более и более определяющемуся воззрению; Сенека приходит к следующей формулировке своих взглядов на великий вопрос человеческого существования: "У всех существ есть предназначен 

144 

ные периоды; они должны родиться, расти и погибнуть. Светила, движущиеся над нами, земля, на которой мы рассеяны и которая кажется нам столь прочной, все это глухо подтачивается, все это конечно. Нет ничего, что не имело бы своей старости; хотя в различные сроки, одинаковый конец ждет все существующее. Все существующее кончит небытием; но мир не погибнет от этого - он растворится. Разложение для нас - разрушение. Действительно, мы имели в виду только ближайшее к нам; наша немощная душа, не умеющая отделять от себя от тела, не видит ничего за его пределами. Между тем мы переносили бы с гораздо большим мужеством мысль о своей кончине и кончине близких, если бы мы были убеждены, что природа - одна смена рождений и смертей, что сложные тела разлагаются, что разложившиеся тела вновь сливаются и что в этом бесконечном круговращении и проявляется могущество бога, умеряющего мир" (Письмо LXXXI, соч., т. I, стр. 253, фр. пер.). 

Заключением этого мировоззрения представляется такая ободряющая идея: "Великая душа должна уметь повиноваться богу и беспрекословно подчиняться мировому закону. Если она не покидает этой жизни для лучшей и для того, чтобы найти в небесах более блестящее и спокойное жилище, то по крайней мере без страданий она вернется к произведшему ее началу и сольется с общей массой" (стр. 254). 

Другими словами, за неимением загробной жизни, которую первобытные верования представляли себе довольно ясно и утешительно, философия не нашла ничего другого, как идею смирения перед неизбежными законами природы, и ограничилась обещанием туманного возврата к какому-то общему и бесконечному началу. 

Идеи стоиков, особенно в форме, приданной им Сенекой, находят горячего и красноречивого сторонника в Марке Аврелии, "размышления" которого так известны и ценимы всеми. 

Он часто касается в них задачи смерти, так же как и положения, которое человек должен принять относительно нее. Вот почему его "размышления" имеют для нас особенный интерес. "Смерть, - говорит Марк Аврелий, - так же как и рождение - тайна природы. Это одни и те же элементы, с одной стороны, соединяющиеся, с другой - разлагающиеся в одни и те же начала. В смерти нет ничего отталкивающего для разумного существа и для плана нашего строения" (книга IV, 5)1. Эти мысли о смерти проникнуты неуверенностью. "Будь это рассеяние, или разложение на атомы, или уничтожение, это - или потухание, или перемещение" (VII, 32). "Александр Македон 

1Размышления Марка Аврелия. Фр. пер. А. Пиэррона. 145 

ский и его погонщик мулов после смерти свелись к одному и тому же: или они вернулись к одному и тому же общему мировому началу, или же оба они рассеялись в атомы" (VI, 24). 

Несмотря на свой резко выраженный деизм, Марк Аврелий очень нерешителен в вопросе о бессмертии души. "Если души не уничтожаются, - спрашивает он себя, - как с бесконечных веков вмещает их воздух?" (IV, 21). "Помни, говорит он в другом месте своих размышлений, - твое существо, этот слабый состав, должно когда-нибудь распасться; это слабое жизненное начало должно погаснуть или перейти в другую область и получить свое назначение в другом месте" (VIII, 24). Легко понять, что при такой неуверенности становится невозможным утешаться перспективой будущей жизни. Поэтому надо найти нечто другое взамен этого верования, так долго удовлетворявшего бедное человечество. 

Марк Аврелий старается бороться со страхом смерти следующим размышлением: "Бояться смерти значит бояться или вовсе перестать чувствовать или чувствовать иначе. Но если ты лишен чувствования, то не будешь ощущать ничего дурного; если же ты будешь чувствовать иначе, то будешь другим существом и не перестанешь жить" (VIII, 58). 

Но, чувствуя, вероятно, что такая аргументация слишком недоказательна, Марк Аврелий старается связать задачу смерти с общими началами человеческого поведения. 

Как уже было упомянуто в первой главе, Марк Аврелий, подобно многим философам древности, высказывал мысль, что человек должен жить сообразно законам человеческой природы. Он развивает это положение во многих местах своих размышлений. "Смоковница делает то, что должна делать смоковница, собака - что присуще собаке, пчела - присущее пчеле и человек - присущее человеку" (X, 8). Еще определеннее высказывает он эту мысль в следующих выражениях: "Надо жить сообразно своей природе" (VII, 56). "Никто не мешает тебе жить согласно закону природы, с тобой не случится ничего, противного общему мировому закону" (VI, 58). "Пока рука выполняет деятельность руки, а нога - деятельность ноги, это не есть противоестественный труд для них. То же самое для человека: деятельность его не противоестественна, пока он выполняет только человеческую деятельность. А если она не противоестественна, то также и не вредна ему" (XII, 33). 

Проникнутый этим принципом, Марк Аверлий применяет его к смерти. Так как она - естественное явление, то ее надо принимать безропотно. Природа создала связь, и она жепорвала ее. "Она порвала ее? Так простимся, как прощаемся, когда оставляем друзей, но не раздирая своего сердца, не дожидаясь, чтобы нас увлекли силой. Это также одна из вещей, сообраз 

146 

ных с природою" (X, 36). По Марку Аврелию, "философия состоит в том, чтобы ждать смерти со спокойствием и видеть в ней одно разложение элементов, из которых состоит каждое существо. Если сами элементы не ощущают никакого зла от своего вечного превращения одного в другого, зачем же с грустью смотреть на всеобщее изменение и разложение? Это сообразно природе. Ничто же не дурно, что сообразно с природой" (II, 17). 

Так как смерть - явление, согласное с природой, то остается только преклониться перед нею. "Не презирай смерти, - говорит Марк Аврелий, - но принимай ее со смирением, как одно из явлений, свойственных природе. Что такое переход от детства к молодости, и старость, и рост, и зрелость человека? Что такое рост зубов, бороды и седых волос?Что такое зачатие, беременность, рождение и всякая другая деятельность природы, проявляющаяся в различные периоды жизни? Сила, которая обусловит наше разложение, ничем не отличается от всего этого. Поэтому свойство мудрого заключается в том, чтобы не обнаруживать относительно смерти ни страха, ни отвращения, ни презрения, но ждать ее как одну из функций природы" (IX, 3). 

Итак, от этой философии остается в конце концов одно - смирение. Со смертью надо примиряться, не только когда она приходит в конце продолжительной жизни, но и тогда, когда она настигает нас в какой бы то ни было момент существования. "Тот, кто умирает, достигнув последних пределов жизни,- говорит Марк Аврелий, - не имеет преимуществ перед преждевременно умирающим" (IX, 33). "Безразлично, наблюдать ли окружающее в течение ста лет или трех" (X, 37). , 

В своем сочинении о Марке Аврелии Ренан1 сравнивает его философию смирения с нирваною буддистов. "Подобно Иисусу, Сакиа-Муни, Сократу, Франциску Ассизскому и трем или четырем другим мудрецам, Марк Аврелий одержал полную победу над смертью. Он мог с улыбкою смотреть на нее, потому что для него она утратила значение". 

Но подобно тому, как идеи Будды превратились в религию, обещавшую бессмертие души, и подобно тому, как нирвана уступила место "западному раю" со всеми его наслаждениями, так и смиренный скептицизм античной философии должен был стушеваться перед христианством с его обещаниями будущей жизни и бессмертия. 

Поэтому философия в течение веков тонула в волнах религиозных чувств и идей, и пришлось возобновлять сизифову работу для освобождения человеческого разума. Здесьнет надобности следить за этапами этого возрождения, тем более что 

1 Origines du Christianisme, VII, Paris, 6 edit., 1879 

147 

они очень незначительны. В течение долгого времени философские системы изощрялись оправдать религиозные догматы отвлеченными аргументами, не прибегая к божественному откровению. При этом боги заменялись "субстанцией" или "субстанциями", а для решения тревожного и вечного вопроса смерти старались доказать бессмертие души. 

Философы начала этого периода в истории человеческой мысли принимают главные религиозные догматы как неоспоримые начала. Платон думает, что бессмертие души есть сама собой разумеющаяся истина, не требующая доказательств. Он возражает против понятия о воскресении тела, но допускает переселение души. 

Спиноза, хотя и не верил более в бессмертие души в обыкновенном смысле слова, но принимал аристотелевскую идею, по которой "человеческий разум не может быть вполне уничтожен вместе с плотью; от него остается нечто вечное"1. По его мнению, смерть - не что иное, как род вечной жизни в общении с абсолютным началом, возврат к единому ибессмертному веществу. 

Философы напрягают все силы, изучая основы человеческого знания, для того чтобы найти начала, способные доказать действительность главных религиозных догматов. Несмотря на свой скептицизм, Кант старается доказать достоверность человеческого сознания и на нем обосновать уверенность в будущей жизни и в существовании бога. 

Фихте преследует ту же цель, но он принужден признать, что "бессмертие нельзя объяснить естественными условиями" и что "оно сверхъестественно". Если "мы не в состоянии понять возможность вечной жизни, это не мешает ей быть возможной, потому что она находится сверх всего естественного". 

Гегель приходит к пантеистическому воззрению и думает, что душа поглощается "абсолютным существом". 

Эти идеалистические системы, доведенные до крайности, привели к значительной реакции и вызвали отрицание положений, основанных на одних простых умозаключениях. Их заменил догматический материализм, в свою очередь уступивший место скептическому позитивизму или, скорее, роду агностицизма. 

При этих условиях ввиду невозможности поддержать идеи бессмертия души или будущей жизни в какой бы то ни было форме, философия смерти свелась к стоическому понятию о целесообразности и гармонии ее с законами природы и о необходимости принимать ее вполне безропотно. Вследствие этого 

1Спиноза. Этика, ч. 5, положение 23. 

148 

последним словом человеческой мудрости стало всецелое и полное смирение. 

Легко понять, что некоторые независимые и смелые умы не могли преклониться перед таким результатом и пытались найти другое решение великой задачи, занимающей человечество. Отсюда вытекает пессимизм - философское учение, имевшее столько сторонников в прошлом веке и царящее еще над многими современными умами. 

Как вера в бессмертие души и идея смирения перед всеми бедами, угрожающими человечеству, так точно и пессимистическое мировоззрение имеет экзотическое происхождение. По всей вероятности, колыбелью его служит Индия. Уже браманизм отличается пессимистическим взглядом на жизнь человеческую; но та мысль, что все дурно в этом мире, была главным образом развита учением Будды. "Жизнь всегда - страдание; такова неисчерпаемая тема, которую неустанно преподносят нам буддистские сочинения то в виде философских рассуждений, то в поэтической форме изречений" (Ольденбург, там же, стр. 215). 

В Европе пессимистическое мировоззрение было введено лирическим поэтами, благодаря их столь развитой чувствительности. В. самом начале XIX века у Байрона звучит эта грустная нота: он очень определенно формулирует свою оценку жизни, как это показывают следующие строки: "Сочтите часы счастья, пережитые вами, сочтите дни, проведенные без страданий, и знайте, кто бы вы ни были, что еще лучше - не быть". Мысль эта еще определеннее в некоторых других стихах, - так, например в следующих: 

Our life is a false nature, - t'is not in 

The harmony of things; thie hard decree, 

This uneradicable taint of sin, 

This boundless Upas, this all-blasting tree 

Whose root is earth, whose leaves and branches be 

The skies, which rain their plagues on men like dew 

Disease, death, bondage - all the woes we see 

And worse, the woes we see not - which throb through 

The immedicable soul, with heart-aching ever new. 

(Жизнь наша ложна по своей сущности. Она не находится в гармонии с миром, закон жестокий - она неизгладимо запятнана грехом. Безграничный этот Упас, это древо, от которого все блекнет! Земля - его корни, лист и ветви его - небеса, росою проливающие на человека болезнь, смерть, рабство - все видимое зло и, что хуже, невидимое, которое в душе неизлечимой, которое терзает сердце, страдания его возобновляя вечно). 

149 

В главе 6 мы видели, что страх смерти преследовал Байрона. Поэтому он хорошо понимал инстинктивный характер этого чувства. Но он, как и другие поэты-пессимисты (Леопарди), не облек своего мировоззрения в форму цельной системы. Пробел этот был пополнен философами. 

В первой половине XIX века Шопенгауэр сделал попытку представить пессимистические идеи, заимствованные у индийских религий и у поэтов, в виде рационального философского построения. Он развивает мировоззрение, по которому "жизнь рассматривается как нечто, чему лучше было бы вовсе не быть", как род заблуждения, "от которого мы должны избавиться путем сознания его"1. По мнению Шопенгауэра, существование наше - ошибка и результат преступного желания; "если представить себе, насколько это возможно, множество бедствий, страданий и всякого рода мук, освещаемых Солнцем на своем пути, то станет понятным, что лучше бы ему производить на Земле так же мало жизненных явлений, как на Луне, и чтo лучше было бы, если бы поверхность первой, как и Луны, оставалась в кристаллизованном состоянии. На нашу жизнь можно смотреть, как на эпизод, напрасно смущающий спокойное блаженство небытия и имеющий характер громадного обмана" (там же, стр. 253). 

Эта грустная картина бытия - результат космического процесса, создавшего столько бедствий и приведшего к роду человеческому для того, чтобы он мог достаточно почувствовать и оценить все зло этого мира. Низшие существа счастливее человека, потому что их ощущения менее развиты и они не сознают всей дурной стороны своего бытия. Человек оценивает удовольствие только как нечто отрицательное, в то время как страдание дает себя чувствовать вполне положительным образом. Свойственное человекуразмышление делает страдание еще невыносимее для него. "Благодаря всему этому, ощущение страдания возрастает у человека быстрее, чем ощущение удовольствия, и увеличивается еще совершенно особенным образом благодаря реальному представлению смерти. Животное боится смерти только инстинктивно, не создавая себе о ней настоящего представления, не видя ее перед глазами, как человек, постоянно имеющий ее в виду" (там же, стр. 251). 

Шопенгауэр убежден, что счастье не может составлять цели человеческой жизни. "Существует одно только пагубное заблуждение, - говорит он в своем главном сочинении, -это предположение, что мы здесь - для счастья"2 "Пока мы остаемся в этом заблуждении, увеличенном еще оптимистическими уче 

1 Parerga und Paralipomena. Ed. Reclam, II, S. 267. 

2 Schopenhauer. Die Welt als Wille und Vorstellung. Leipzig, II. S. 726. 

150 

ниями, мир является нам полным противоречий. Было бы справедливее видеть цель нашей жизни в страданиях наших, а не в счастии. Все существование человека указывает, что страдание - его настоящий удел. Жизнь глубоко погружена в страдание и не может избавиться от него. Появление наше на свет сопровождается плачем; течение жизни в сущности всегда трагично и еще более - ее исход. Невозможно отрицать во всем этом печати предопределения. На смерть надо смотреть как на главную цель жизни: в момент ее прихода разрешается все, что подготовлялось в течение жизни". 

Предвидение и ожидание смерти, как требующие содействия разума, возможны только для человека, но не для животных; "на одной только человеческой ступени способна воля отречься и отвернуться от жизни" (там же, стр. 730). 

Где же средство для разрешения всех этих противоречий и для объяснения космического процесса, приводящего, с одной стороны, к смерти, а с другой развивающего ум до предвидения и страха этого неизбежного конца? Есть ли это бессмертие души, т. е. решение, поддерживаемое не только почти всеми религиями, но также и многими философскими системами? 

Шопенгауэр рассматривает на многих страницах этот вопрос. Он не сторонник ни воскресения тела, ни бессмертия сознательной души. "Подобно тому, как человек не имеетникакого воспоминания о существовании своем до рождения, точно так же и после смерти у него не может остаться никакого воспоминания о его настоящей жизни" (там же, II, стр. 559). "Тот, кто смотрит на рождение человека, как на настоящее начало его бытия, принужден смотреть на смерть, как на конечный его предел, потому что оба явления равнозначащи. Следовательно, никто не может считать себя бессмертным иначе, как если он считает себя неродившимся. По своей сущности и значению смерть то же, что и рождение. Это та же прямая линия, проведенная в двух направлениях. Если рождение действительно происходит из небытия, то и смерть должна быть настоящим уничтожением" (там же, стр. 555). 

Итак, личного бессмертия не существует. Впрочем, по мнению Шопенгауэра, требовать этого бессмертия значило бы увековечивать заблуждение, потому что в сущности каждая индивидуальность представляет не что иное, как частную ошибку, ложный шаг, нечто такое, чему бы лучше вовсе не быть, и даже такое, освободиться от чего было бы истинной целью жизни" (там же, стр. 561). 

Но если человек как личность смертен, "тем не менее смерть не может взять более того, что было дано рождением, т.е. начала, благодаря которому последнее стало возможным" (стр. 564). Сознание погибает со смертью, но причина, произ 

151 

ведшая это сознание, остается; потухает "жизнь, но не жизненный принцип, обнаруживающийся в ней" (стр. 566). 

Что же это за вечный принцип? Это - идея вида или рода. Люди и собаки как индивидуумы вскоре погибают, но род людской или собачий, понятие о человеке или о собаке, остаются навсегда. Здесь Шопенгауэр возвращается к возражениям Спинозы, также отрицавшего бессмертие начала. По мнению Шопенгауэра, это вечное начало есть воля в ее наиболее общем и метафизическом смысле; наоборот, смертная душа - это разум, продукт мозговой деятельности. 

Вечное жизненное начало есть нечто, совершенно неопределимое, потому что мы не можем перейти пределов сознания. Вот почему вопрос, в чем суть этого начала, не можетбыть решен. 

Сам Шопенгауэр признает, что такое решение задачи не может успокоить тех, которые желают иметь уверенность в бессмертии души. "Но, - продолжает он, - все же это есть нечто, так что кто боится абсолютного уничтожения, не должен пренебрегать полною достоверностью вечного существования наиболее сокровенного принципа его жизни" (стр. 537). 

С другой стороны, не следует терять из виду, что природа заботится только о сохранении вида; личность для нее безразлична, мы же составляем частицу природы и, следовательно, должны бы разделять ее стремления. "Если бы мы хотели стать на более глубокую точку зрения, то должны были бы согласоваться с природой и смотреть на смерть и на жизнь, как на вещи вполне безразличные" (стр. 540). 

Шопенгауэр сам чувствует недостаточность своих воззрений и доводов. "Достигнув вершины своего учения", он признает, "что оно имеет отрицательный характер и приводит к отрицанию. Оно может говорить только о том, что отрицает и что должно быть отброшенным; но оно вынуждено признавать ничтожным все, что получается сверх этого. Оно может прибавить в утешение, что здесь идет дело об относительном, а не абсолютном небытии" (стр. 700). 

Конечною целью остается "отрицание воли жить, так как бедствия и страдания, - это настоящее назначение человеческой жизни - приводят нас к смирению" (стр. 694). 

Так как существование наше есть лишь ряд несчастий и так как, по Шопенгауэру, настоящая философия и приходит к этому выводу, то очевидно, что конец индивидуального существования, т.е. смерть, может быть только приятным. "В общем смерть добродетельного человека обыкновенно спокойна и тиха. Но умирать свободно, с удовольствием и радостью есть привилегия человека смирившегося и отказавшегося от воли жить, потому что он хочет умереть действительно, а не только по 

152 

виду, не испытывая потребности в переживании своей личности и не требуя его. Он охотно покидает известное нам существование. То, что заменяет его, с нашей точки зрения, есть ничто, потому что наша жизнь сравнительно с его жизнью есть тоже ничто. Буддистская вера называет результат, к которому приходит человек, решившийся отвергнуть волю жить, - нирваною, т.е. небытием" (стр. 581). 

На основании всей совокупности этого пессимистического учения Шопенгауэра можно было бы думать, что лучшим средством решить великую задачу жизни и смерти было бы"отречься от воли жить", покончив с жизнью самоубийством. Но не таково мнение философа. Он, конечно, не присоединяется к тем, которые считают самоубийство преступлением (Parerga, т. II, стр. 258). Он думает только, что не в нем настоящее решение вопроса. "Самоубийца отрицает личность, но не вид. Самоубийство есть свободное уничтожение отдельного явления, но это нисколько не касается существа дела" (Die Welt als Wille, т. 1, S. 472). 

Будучи убежден, что самоубийство не есть настоящее решение вопроса, Шопенгауэр очень дорожил жизнью. Не веря более в бессмертие души, он довольствовался идеей вечности некоторого общего, но не сознательного принципа жизни, и думал, что смирение и стремление к небытию (к нирване, по его объяснению учения Будды) действительно могут утешить во всех бедах человеческого существования. 

Долгое время идеи Шопенгауэра не встречали отклика в общем мнении мыслителей. Но позднее они распространились все более и более, и философский пессимизм вошел в моду. 

Те, которые не принимали метафизических посылок философии Шопенгауэра, считали, однако, очень справедливыми его критику состояния человечества и его мнение о невозможности счастья. 

Как раз через полвека после появления главного труда Шопенгауэра (Die Welt als Wille und Vorstellung) другой немецкий философ, Эдуард Гартманн1 попытался сделать новый шаг в том же направлении. Не принимая всей метафизики Шопенгауэра, он разделяет его мнение о невозможности считать счастье настоящею целью существования. В доказательство этого положения он рассматривает три стадии иллюзий, через которые прошло человечество. 

На первой думали, что счастье может быть достигнуто в настоящей жизни. Но все считавшееся источником счастья: молодость, здоровье, утоление голода, супружеская и семейная любовь, жажда славы и т. д., приводило к полному разочарованию. 

1 Philosophiе des Unbewussten. Berlin, 1869. 

153 

Особенно строго критикует Гартманн любовь в тесном смысле слова. Он не сомневается в том, что "любовь доставляет заинтересованным лицам гораздо более страданий, чем удовольствия" (стр. 560). "Поэтому несомненно, что рассудок должен бы советовать полное воздержание от любви" и как средство для достижения этой цели - "уничтожение полового влечения, т.е. кастрацию, если последняя действительно устраняет половое влечение" (стр. 565). По мнению Гартманна, с точки зрения личного счастия "это единственный возможный результат". Поэтому, только жертвуя этим счастьем, человек может решиться любить с целью сделать возможной эволюцию космического процесса. 

Когда человечество убедилось в невозможности достичь счастья в этом мире, оно вообразило, что цель эта может быть достигнута после смерти, в загробной жизни. Но это было только второй стадией иллюзии, основанной на вере в будущую вечную жизнь. 

Несомненно, "что индивидуальность органического тела, точно так же как и сознания, - одна видимость, исчезающая после смерти..." (стр. 603), и нетрудно, следовательно, признать,- заключает Гартманн, - что надежда личного бессмертия души также не что иное как иллюзия. Этим самым подрывается главная основа обещаний религий, так как человек дорожит одним своим драгоценным я и нисколько не интересуется будущим благом, если не он сам его ощущает и им пользуется (стр. 606). 

Разочаровавшись в возможности достичь счастья в настоящей и в будущей жизни, человечество бросилось в объятия третьей иллюзии. 

Все же, убежденное, что цель его есть истинное счастье, оно предположило, будто достигнет его лишь в будущие времена космического процесса. Гипотеза эта основана на вере в прогрессивное мировое развитие. 

Но и это - заблуждение. "Сколько бы человечество ни шло вперед, говорит Гартманн, - никогда не удастся ему не только устранить, но даже уменьшить главные беды, его гнетущие: болезнь, старость, зависимость от воли и власти других, нищенство и недовольство. Сколько бы лекарств ни нашли против болезней, число последних, особенно столь мучительных хронических болезней, все же будет возрастать быстрее, чем успех медицины. Всегда веселая молодость будет составлять лишь частицу у человечества, в то время как остальная часть его будет охвачена угрюмою старостью" (стр. 615). 

Гартманн делает следующие возражения против идеи, будто счастье должно быть достигнуто по мере прогрессирования человечества: "Из всех народов самые довольные - наиболее 

154 

грубые и первобытные; у культурных же - наименее образованные. Прочно установлено что с прогрессом народного образования увеличивается и его недовольство" (стр. 616). 

"С теоретической точки зрения научные успехи только мало или даже вовсе не способствуют счастью. С практической - они служат на пользу политики, социальной жизни, нравственности и техники". "Фабрики, пароходы, железные дороги и телеграфы еще не дали ничего положительного для счастья людского" (стр. 621). 

Гартманн несколько раз возвращается к тому выводу, что первобытные народы счастливее цивилизованных, что "бедные, нищие и грубые классы счастливее богатых, благородных и образованных, что глупцы счастливее умных и что вообще существо тем счастливее, чем его нервная система нечувствительнее, так как при этих условиях избыток страдания над удовольствием менее велик, а сохранение иллюзий значительнее. С прогрессивным же развитием человечества получается не только нарастание богатств и потребностей, но и увеличение чувствительности нервной системы и умственной культуры. Вследствие этого также обнаруживается излишек воспринятого страдания в сравнении с удовольствием и разрушение иллюзии, т.е. сознание жизненных бед, суетности большинства удовольствий и чувство страдания. Опыт показывает, что само страдание растет вместе с сознанием его. Итак, это столь часто провозглашенное увеличение общего блага, связанное с мировым прогрессом, основывается на совершенно поверхностном представлении" (стр. 624). 

Придя к такому пессимистическому заключению, т.е. к невозможности достижения счастья человечеством, Гартманн спрашивает себя, каково же настоящее назначение человека? 

Гартманн не был бы философом, если бы не признавал, что мир создан по общему плану и что он следует правильному процессу развития и идет к определенной цели. "Мы видели, - говорит он, - что в существующем мире все организовано наимудрейшим и вообще наилучшим образом и что его надо считать наилучшим из всевозможных миров. Несмотря на это, положение вещей несравненно бедственнее и хуже, чем если бы его не было". 

Убедившись в обманчивости всех своих надежд, "человечество окончательно отказывается от какого бы то ни было положительного счастья и жаждет одного полного отсутствия страданий, небытия, нирваны. Но здесь уже идет дело не о стремлении, обнаруженном каким бы то ни было отдельным индивидуумом, но обо всем человечестве, жаждущем уничтожения небытия. Этот исход третьей и последней стадии иллюзии - единственный, который можно себе представить" (стр. 626). 

155 

Какими же средствами можно было бы достигнуть такого результата? Гартманн не считает самоубийства лучшим средством против человеческих бедствий. В этом отношении он сходится с Шопенгауэром и думает, что такой конец ничего не изменил бы в общем ходе космического процесса. Задача не может быть также разрешена отречением от удовольствий, аскетизмом. Даже воздержание от воспроизведения себе подобных не привело бы ни к чему. "К чему бы послужило, - говорит Гартманн, - исчезновение человечества путем полового воздержания? Этот несчастный мир продолжал бы существовать и бессознательное не замедлило бы воспользоваться первым случаем для создания новогочеловека или аналогичного ему типа" (стр. 636). 

Итак, не исчезновение человечества составляет цель его, а "полное предоставление индивидуальности космическому процессу, дабы последний мог достичь своей цели - всеобщего мирового освобождения" (стр. 638). При этих условиях жизненный инстинкт входит в свои права, так что временно приходится допустить единственной истиной "утверждение воли жить одним только полным примирением с жизнью и ее страданиями, а не трусливым отречением и уклонением от них, можно сколько-нибудь содействовать космическому процессу" (стр. 638). 

Предлагаемое Гартманном решение задачи человеческого существования вполне входит в разряд систем, проповедующих смирение. Не будучи в состоянии объяснить нам, в чем именно заключается космический процесс, которому человечество должно изо всех сил способствовать, Гартманн советует людям продолжать жить и размножаться, несмотря на убеждение в том, что счастье никогда не будет достигнуто, и требует настоящего отречения и полного смирения. Его решение кажется более определенным и дающим более ясную программу для человеческого поведения, чем предлагаемое Шопенгауэром стремление к покою нирваны. Но стоит ближе присмотреться, чтобы увидеть, что определенность эта только кажущаяся. 

Легко понять, что при этих условиях критическая или отрицательная часть учений пессимистов привлекла многих сторонников. Наоборот, только немногие приняли идеи пессимистов в смысле разрешения жизненных затруднений и противоречий. 

Немецкий философ Майнлендер1, вполне разделяющий идеи Шопенгауэра относительно страданий человеческого существования, возражает против его мнения о смирении и нирване, как решения общей жизненной задачи. Майнлендер также охотно принимает установление Гартманном три периода иллюзий человечества, но он резко восстает против принятия воли жить 

Die Philosophie der Erlosung, II. Fa/M., 3 Ausgb., 1894. 

156 

с целью содействовать космическому процессу. "Как! - говорит он, - вы советуете предоставить себя общему мировому ходу и в то же время проповедуете: избери себе какую-нибудь карьеру, изучи какое-нибудь ремесло, зарабатывай деньги, богатство, славу, могущество, почести и т. д.; женись, рождай детей! Другими словами, вы собственноручно разрушаете единственную ценную сторону вашего труда - анализ иллюзий. Вы внезапно советуете тому, кто проник в смысл всех иллюзий, подчиняться им, точно иллюзия,с которой сорвано покрывало, - все еще иллюзия и может оказывать какое-нибудь воздействие!" (т. II, стр. 637). 

Вся задача совсем иначе представляется Майнлендеру. Убежденный, как и предшественники его, в суетности счастья., он совершенно своеобразно рисует себе космический процесс. Он думает, что неопределимое божество существовало до мира. Прежде чем исчезнуть, "оно дало начало Вселенной". Последняя стала средством для достижения полного небытия. "Мир, - говорит Майнлендер, - есть средство для цели небытия и даже единственное возможное средство для этой цели. Бог нашел, что ему возможно только через развитие реального мира... перейти от бытия к небытию". Во всяком случае Майнлендер считает совершенно достоверным, что "Вселенная движется в направлении небытия" (т. I, стр. 325). Движение это характеризуется ослаблением суммы сил. Вследствие такого ослабления своей силы каждый индивидуум в своем развитии дойдет до такой ступени, когда его желание небытия сделается осуществимым (стр. 327). Жизнь на нашей планете следует считать ступенью по направлению к смерти. 

Для того чтобы хорошо оценить все счастье смерти, необходимо достаточно изведать жизнь, и вот почему у всех животных так развито чувство самосохранения. Человек сначала проходит через ступень развития, на которой он похож на всякое другое животное: "Как у такового, воля жить у него стоит впереди воли умереть; жить ему хочется дьявольски, и в такой же степени ненавидит он смерть". 

"Сначала, с одной стороны, преувеличивается страх смерти, а с другой любовь к жизни. Страх смерти усиливается. Животное не знает смерти и боится ее только инстинктивно, замечая какую-нибудь опасность. Наоборот, человек хорошо знаком со смертью и понимает ее значение. Он отдает себе отчет в своей прошлой жизни и старается узнать, что предстоит ему в будущем. Таким образом, он замечает гораздо больше, даже без сравнения опасностей, чем животное". 

В продолжение этого периода человек всячески избегает смерти и старается сделать свою жизнь как можно более счастливой и утонченной. 

157 

Но не это есть последняя фаза его развития. Мыслитель вскоре приходит к тому убеждению, что жажда жизни не составляет настоящей цели Вселенной. Она служит только средством для познания глубокой и конечной цели существования, которая заключается в прекращении жизни. Философ вскоре замечает, что настоящее счастье невозможно ичто одна смерть желательна. 

Подводя итог всему этому космическому процессу, мы приходим к следующему заключению: "все на свете представляет собою волю умереть: она только более или менее замаскирована, когда в органическом мире является в виде воли жить" (стр. 334). В конце концов, однако, воля умереть все более и более обрисовывается, так что философ "во всей Вселенной видит одно глубочайшее желание полного уничтожения и ему чудится, будто он ясно слышит призыв, проникающий во все сферы небесные: Освобождение! Освобождение! Смерть нашей жизни! И утешительный ответ: Все вы найдете уничтожение и освобождение!" (стр. 335). 

Чтобы нагляднее показать ход этой эволюции, Майнлендер рисует душевное состояние того, кто приходит к воле умереть и кончает жизнь самоубийством. "Сначала он бросает тревожный взгляд на смерть и с ужасом отворачивается от нее. Затем он с трепетом вращается вокруг нее отдельными кругами. Но каждый день круги эти становятся уже и, в конце концов, он усталыми объятиями обнимает смерть и смотрит ей прямо в глаза: тогда обретает он покой, тихий покой" (стр. 349). 

Нелепо верить, будто после смерти ждет нас что бы то ни было, кроме полного уничтожения. Обыкновенный человек боится этой перспективы, "но главное в том, чтобы человек овладел Вселенной при помощи науки", и "мудрец прямо и радостно смотрит в глаза полному уничтожению" (стр. 358). 

"Исходя из воли жить Шопенгауэра, - говорит Майнлендер, - я пришел к воле умереть как к конечному заключению. Становясь на плечи Шопенгауэра, я поднялся до точки зрения, никем не достигнутой раньше меня". "В настоящее время я один; но за мной - все человечество, жаждущее освобождения и цепляющееся за меня; я вижу перед собою светлуюи лучезарную зарю будущих времен" (т. II, стр. 242). 

Я остановился на этом изложении не вследствие прочности доводов Майнлендера, но исключительно ввиду того, что этот философ-пессимист оказался гораздо последовательнее всех своих предшественников. В то время как Шопенгауэр и Гартманн, несмотря на глубокое убеждение в отсутствии счастья и в громадном преобладании страдания при всевозможных условиях существования, все же продолжали жить, Майнлендер, верный своей теории, покончил самоубийством, едва достигнув 35 лет. 

158 

По всей вероятности, пример этот не единственный. Некоторые молодые люди, особенно недостаточно уравновешенные, под влиянием пессимистической философии, избирают путь, столь трагически намеченный Майнлендером. Иные лишают себя жизни, другие воздерживаются от содействия в размножении человечества. Наконец, третьи, и эти наиболее многочисленны, сокращают существование неразумным образом жизни в том убеждении, что жизнь не стоит того, чтобы быть сохраненной. 

Талантливый современный писатель Метерлинк представляет собою отголосок царящего в современном поколении пессимистического взгляда на жизнь. "Очевидно, - говорит он, - что с известной точки зрения люди всегда будут, по-видимому, несчастными и всегда будут казаться, что они влекомы к неизбежной бездне; потому что они всегда будут обречены болезням, непостоянству вещества, старости и смерти"1 "Да, жизнь человеческая в общем довольно грустная вещь, и легче, скажу даже, почти приятнее говорить о ее печалях и выставлять их на свет, чем выискивать и выхваливать ее утешительные стороны. Печали многочисленны, видимы, неопровержимы, утешения же или скорее рассуждения, позволяющие нам с известной легкостью выносить удел жизни, кажутся редкими, неясными, скудными" (стр. 163). 

Хотя пессимистические идеи очень развились и распространились в течение XIX века, тем не менее не было недостатка и в голосах, восстававших против такого отрицательного мировоззрения. Приведем мнение немецкого поэта Роберта Гаммерлинга2. Он укоряет философов-пессимистов в том, что они не имеют в виду оценки большинства человечества, желающего одного только: жить во что бы то ни стало и при каких бы то ни было условиях. Все доктринальные рассуждения бессильны против этого, так как, по Гаммерлингу, вопрос удовольствия и страдания - дело чувства, а не размышления. Между тем общее чувство вне сомнения: оно явно оптимистично. 

Подобное же положение отстаивал хорошо известный публицист Макс Нордау3. По его мнению, все в живой природе доказывает, что основа ее вполне оптимистична. "По правде сказать, - говорит он, - оптимизм, безграничный и неискоренимый оптимизм, составляет основное воззрение человека, инстинктивное чувство, свойственное ему при всяких условиях" (стр. 111). Другие живые существа только подтверждают эту истину. "Природа, - по мнению Нордау, - всеми венчиками своих цветов и всеми голосами своих птиц трубит и провозглашает 

1 Le Temple enseveli, 1902. 

2См. Штейнер. Welt und Lebensanschauungen im XIX Jahrhundert S. 170-173. 3 Paradoxes psychologiques. Paris, 1900, p. 71. 

159 

оптимизм" (стр. 89). "Ни одно животное не ощущает мировой скорби, и предок наш - современник пещерного медведя, конечно, не был удручен мыслью о предназначении человечества" (стр. 90). 

В этих соображениях не принято во внимание то, что пессимизм вовсе не должен одинаково ощущаться и оцениваться всеми живыми существами. Птицы и другие жизнерадостные, т.е. оптимистические, животные не имеют никакого представления о неизбежной смерти. Наши пещерные предки также не подозревали ее. Если даже огромное большинство современного человечества оптимистично, то это, быть может, зависит от того, что оно погружено в одну из трех стадий иллюзий, о которых говорит Гартманн. Только иногда, когда развитие достигает высшей своей ступени, человек, убедившись в суетности всех своих надежд, приходит к пессимистическому мировоззрению. 

Макс Нордау не хочет быть принятым за ученика мудрого Панглосса, утверждавшего, что мир наш - лучший из миров. Однако его доводы указывают на чрезмерный оптимизм. Он думает, что страдание необходимо для поддержания существования. "Без страдания, - говорит он, - жизнь наша едва ли могла продлиться более мгновения, потому что мы неумели бы отличить вредных влияний и остерегаться их" (стр. 92). Нечувствительность к боли - такой дурной признак, что больные испытывают большую радость, когда вновь начинают чувствовать уколы иглы. 

Это верно, тем не менее, болевая функция, конечно, дурно организовала у животных и у человека. Часто незначительные причины и ничтожные болезни, как, например, некоторые невралгии, вызывают нестерпимую боль. Такое физиологическое явление, как роды, большею частью сопровождается в высшей степени сильными болями, совершенно бесполезными в смысле "показателей опасности". 

С другой стороны, иные в высшей степени серьезные болезни, как рак и воспаление почек, в продолжение долгого времени развиваются, не вызывая ни малейшего ощущения боли. Вследствие этого внимание больного привлекается только тогда, когда уже пропущено время для всякого лечения. То же можно сказать относительно сифилитическихпоражений, могущих грозить здоровью и жизни. Поражения эти не сопровождаются болезненными ощущениями, чем отличаются от простого шанкра, болезни сравнительно очень безобидной, однако вызывающей сильные боли. 

Для выполнения той роли, которую приписывает ей Нордау, боль должна была бы обнаружиться во всех случаях опасности, не достигая, однако, степеней, столь часто нестерпимых. 

160 

Но из страданий, ощущаемых людьми, прошедшими все три стадии иллюзий, самые злейшие не те, которые вызываются физическими болями. Как было уже несколько раз упомянуто, наибольшее страдание доставляет противоречие между жизненным инстинктом и неизбежностью полного уничтожения. Сам Макс Нордау соглашается с тем, что "мысль о прекращении нашего сознания, об уничтожении нашего "я" - ужасна" (стр. 100). И тем не менее он думает, что "мы так счастливо организованы, что с легким сердцем примиряемся с тем, что действительно вполне неизбежно, и не терзаемся этим" (стр. 102). Но утверждение это не согласуется с хорошо установленными фактами, изложенными нами в 6-й главе. Наоборот, за немногими исключениями, человек неохотно мирится с перспективой смерти. Так бывает часто даже в тех случаях, когда он погружен еще в какую-нибудь степень иллюзии. Всего чаще человек, желающий жить, не только испытывает чувство отвращения к смерти, но она представляется ему чем-то совершенно противным нормальному ходу явлений. 

Недостаточно сказать, что все люди, испытывающие это чувство, психопаты или, что нелепо предполагать, будто человеческое счастье играет известную роль в мировом процессе. Наоборот, совершенно естественно, чтобы человек стремился к своему счастью и чтобы он старался разобрать механизм явлений, происходящих в нем и вокруг него, с точки зрения этого идеала. Вот почему несправедливо говорить, что "нельзя серьезно относиться к пессимистической философии" (там же, стр. 84). Она впервые представила настоящий обвинительный акт против человеческой природы. И если считать физическую боль очень полезной в качестве показателя опасности, то следует постольку же смотреть на пессимистическое мировоззрение, как на шаг вперед в человеческом развитии. Без него слишком легко было бы впасть в род самодовольного фатализма и пребывать в квиэтизме, подобном тому, который проповедуется некоторыми религиями. 

Но, с другой стороны, легко понять, что мыслящее человечество не признает пессимизма последним словом человеческой мудрости и что философы разных направлений изощряются отыскать какое-нибудь возможное решение задачи жизни и смерти. Все философские системы без труда покинули веру в будущую жизнь и в личное бессмертие. Но онивосприняли пантеистическую идею и допустили некое общее начало, которое должно поглотить индивидуальные сознания. Мнения относительно свойств этого начала разделились. Одни называют его идеей, другие - волей, силою или вечной силой (Герберт Спенсер). Названия не имеют здесь большого значения, так как это начало представляется совершенно туманным, и в сущности, 

161 

о нем нет сколько-нибудь определенного понятия. Потому эта часть философских учений носит скорее лирический характер и сливается с поэзией в более тесном смысле. 

Немецкие поэты очень способствовали популяризации пантеистических идей. Не говоря уже о Гете, часто высказывавшем суждения, по существу согласные с спинозизмом, Шиллер1 выражает свое мнение о цели жизни в следующих знаменитых, так часто приводимых стихах: 

"Vor dem Tode erschrickst du? Du wunschest unsterblich zu leben? Leb im Ganzen! Wenn du lange dahin bist, es bleibt!" ("Ты дрожишь пред смертью? Ты желаешь бессмертия. Живи в целом! Когда тебя давно не будет - оно останется.") 

Рюккерт повторяет ту же мысль также в очень известных стихах: 

"Vernichtung weht dich an so lang du Einzler bist O, fгuhl im Ganzen dich, das unvernichtbar 1st". ("Небытие пугает тебя, пока ты остаешься один. О! почувствуй свою связь с неразрушимым целым!") 

Можно было бы наполнить целый том описанием попыток мыслителей всех стран, старавшихся одеть эти лирические мысли в более философскую и менее туманную оболочку. Ограничимся указанием нескольких позднейших авторов. 

Идеи Ренана2 об этом предмете могут служить связующим звеном между поэзией и философией. Говоря о бессмертии, он полагает, что мы возродимся в том следе, который оставляет каждый из нас "в недрах беспредельного" (стр. 138). 

Мысли, развиваемые Гюйо3, также носят очень поэтический характер; как и многие другие, он не без протеста принимает перспективу неизбежности смерти. Ввиду такого конца он ощущает "не только огорчение, но и возмущение, чувство известной несправедливости природы". "Итак, - заключает он, - мы вправе восставать против убивающей природы, если она убивает то, что есть лучшего с нравственной стороны в нас самих и в ближнем" (стр. 462). 

Гюйо особенно во имя любви протестует против смерти "...смерть других, уничтожение тех, кого любишь, - вот чего не может допустить человек, творение, по существу своему мыслящее и любящее", - говорит он (стр. 462). 

Эта крупная, столь трудно решаемая задача представляется ему следующим образом: "Две великие силы влекут ум челове 

1 Sammtliche Werke, Stuttgart, 1875, 1, S. 329. 

2 Dialogues et fragments philosophiques. Paris, 1876. 

3 L'irreligiion de 1'avenir. Paris, 6 edit., 1895. 

162 

ческий в противоположные стороны в вопросе о личном бессмертии: наука во имя естественного развития склонна всюду жертвовать личностью; любовь во имя высшего развития нравственного и общественного хотела бы целиком сохранить ее. Это одно из самых тревожных противопоставлений, являющихся уму философа" (стр. 464). 

Гюйо надеется, что прогресс эволюции приведет как бы к слиянию индивидуальных сознаний в единое целое. "Если так, - говорит он, - то спрашивается: не настанет ли некогда день, когда проникшие друг в друга сознания сольются между собой и сообщат друг другу новое бытие?" 

Предполагая это, он переносится "в ту проблематическую, хотя и не противоречащую разуму эпоху, когда сознания, достигшие все вместе высшей степени сложности и внутреннего единства, могли бы гораздо глубже проникать друг в друга, чем теперь, без того, чтобы какое бы то ни было из них исчезало вследствие этого проникновения" (стр.470). 

По этой гипотезе "задача заключалась бы в том, чтобы быть одновременно достаточно любящим и любимым, чтобы жить и переживать в другом" (стр. 471). "Следовало бы, чтобы как исчезающий, так и остающиеся так любили друг друга, чтобы тени, отбрасываемые ими в мировое сознание, сливались воедино". "Мы чувствовали бы тогда еще в этой жизни,что входим в бессмертие привязанностей" и "этим путем была бы найдена точка соприкосновения между смертью и бессмертием" (стр. 472). 

Гораздо менее поэтично решение, недавно предложенное Фино1. По его мнению, смерть может огорчать нас, "если рассматривать ее только как отталкивающее небытие. Наоборот, признание ее видоизменением жизни устранит наш страх и почти заставит нас любить ее" (стр. 307). 

Но что же такое это видоизменение жизни, долженствующее привести к такому утешительному результату? Это "бессмертие плоти", т.е. жизнь существ, развивающихся на счет человеческого трупа. "Труд работников смерти начинается с мух", которые нарождают червеобразных личинок, кишащих в разлагающемся теле. То самое тление, которое так пугало Льва Толстого при мысли о смерти (см. VI гл., стр. 158), для Фино становится утешительным символом. Он описывает последовательные фауны трупа и заключает: "Жизнь продолжается, таким образом, в могиле, жизнь шумная, вечно возобновляющееся оживление. Здесь любят, размножаются, живут, исчезают. Могильный покой не что иное, как обман, подобный тому, как и прах, в который тело наше будто бы должно обратиться" (стр. 105). 

1 La philosophic de la longevite. Paris, 1900. 

163 

Я привел этот пример, чтобы показать, до каких пределов может довести потребность в каком-нибудь решении задачи смерти и жажда какого-нибудь луча надежды против неизбежности этого конца. Очевидно, что представление о трупной фауне никогда не станет философской системой смерти. Мыслители, несомненно, предпочтут ему неопределенность. И действительно, большинство современных философов иначе рассматривает эту задачу. 

Насколько могу судить, геттингенский ученый Мэйер-Бенфей в своих "статьях "Современная религия" в высшей степени точно и в то же время просто резюмировал настоящееположение задачи1. Он говорит, что невозможно допустить бессмертие души. Личность должна погибнуть целиком и неизбежно. Но точно так же, как ни один атом нашей плоти не может исчезнуть, так и "ни единая сила души нашей не может пропасть". Чем жизнь наша была полнее, тем более явные следы оставляет наша деятельность. Это соединение "индивидуальных поступков с общей жизнью человечества и составляет настоящее бессмертие, настоящую нирвану". "Единственным возможным средством преодолеть боязнь смерти, ужас небытия, является приучение ума нашего к этим мыслям, воспитание его в этом направлении". 

Мэйер-Бенфей разделяет мнение пессимистов, по которому счастье никоим образом не может считаться конечной целью человечества: в этом случае весь эволюционный процесс был бы одним лишь ложным шагом. Было бы целесообразнее остановиться перед сотворением рода человеческого, потому что животные, не сознавая неизбежности смерти, конечно, счастливее человека. 

"Но так как мы уже прошли путь от животного к человеку, вступили на культурную стезю, и все это не по своей воле или в силу какой-нибудь случайности, а по врожденной необходимости нашей природы, то становится ясным, что цель, к которой мы идем, - иная. Нет сомнения в том, что цель эта - царство чистой и совершенной культуры". 

Уже давно была высказана мысль, что целью человечества должен быть прогресс во всех своих проявлениях. Предложено было даже несколько формул для определения того,что такое настоящий прогресс, но до сих пор не удалось этого выполнить. Термин "культура" останется столь же неясным и общим до тех пор, пока не найдут чего-нибудь определенного, его выражающего и дающего ему конкретный смысл. 

Бегло рассмотрев все философские системы, так упорно изощрявшиеся разрешить задачу индивидуальной смерти, мы при 

1 Die moderne Religion. Leipzig, 1902.См. также "Frankfurter Zei-tung", 19-20 Februar 1902. 

№ 

ходим к тому выводу, что они большей частью отрицают будущую жизнь и бессмертие души. Наоборот, большинство их допускает какой-нибудь общий принцип, неопределенное, вечное начало, долженствующее поглотить в свое целое индивидуальность души. Чувствуя, что эти столь туманные мысли неспособны утешить бедное человечество, страшащееся уничтожения и смерти, философы неустанно проповедуют, насколько возможно, полное смирение. И Гюйо также, замечая, что учение его о бессмертии любви далеко не может успокоить людей, ожидающих от философов каких-нибудь слов утешения, в конце концов признает, что "так как нечего ожидать помощи перед неумолимым, ни сострадания к тому, что согласно с целым и с нашей собственной мыслью, то остается уместным одно смирение" (стр. 476). 

Согласно общепринятому мнению, быть философом - значит принимать вещи так, как они есть, не слишком восставая против действительности; и в самом деле, припев всех философских систем постоянно один и тот же: преклониться перед неизбежным, т.е. смириться перед перспективой уничтожения. 

Глава IX 

ЧЕГО МОЖЕТ ДОСТИГНУТЬ НАУКА В БОРЬБЕ С БОЛЕЗНЯМИ 

Основы экспериментального метода.- Вмешательство религий в борьбу с болезнями.- Роль болезней в обвинительном акте пессимистических философских учений.- Успехи научной медицины в борьбе с болезнями.- Переворот в медицине и в хирургии, обусловленной открытиями Пастера.- Услуги, оказанные серотерапией в борьбе с заразными болезнями.- Бессилие науки в излечении чахотки и злокачественных опухолей.- Возражения против научного развития.Ж. Ж. Руссо, Толстой и Брюнетьер.- Провозглашение банкротства науки.Возврат к религии и к мистицизму. 

Младшая ветвь познавательной деятельности - наука - приступила к решению некоторых великих задач, волнующих человечество. 

Только спустя долгое время после установления распространившихся между людьми мировоззрений и философских систем древнего мира скептический ум решился поставить вопрос: соответствуют ли действительности эти продукты человеческого мышления? Мало-помалу вырос скептицизм и возникла борьба между установившимися учениями идоктринальным авторитетом, с одной стороны, и научными соображениями - с другой. 

Системы, определявшие отношения человека к миру, и философия Аристотеля царили уже от 15-ти до 20-ти веков, когда стали высказывать сомнения относительно настоящей цены этих учений. 

Бэкон Веруламский задался вопросом, отчего все системы его времени были так неясны и оказались бессильными в объяснении мировых явлений? Причина этого не в самой природе, так как последняя, несомненно, подчинена незыблемым законам, которые могут быть предметом точной науки; причина и не в ограниченности ума тех людей, которые взялись за решение этих задач. Настоящую причину неудачи следует искать в 

166 

ложности или недостатках примененных методов. Чтобы помочь этому неудобству, Бэкон1 советует "обобщать медленно, переходя от частных фактов к выводам, только одной степенью обобщая их, и так далее, до тех пор пока можно будет дойти до общей формулы. Таким путем мы сможем установить не туманные и двусмысленные принципы, но ясные и точно определенные выводы, которые не будут опровергнуты самой природой". 

Медленны и тяжелы были первые шаги науки, основанные на этом точном методе, который хотя и был давно предугадан, но впервые сформулирован Франциском Бэконом. Однако результаты более ранних форм познавательной деятельности еще слишком тяготели над умами для того, чтобы позволить им смело принять новый метод. Тем не менее прогресс совершился, и стало возможно приступить к сложным и трудным задачам, занимающим человечество. 

Более чем за две тысячи лет до возникновения точной науки формулировал Будда главные недовольства рода человеческого. "Вот, о монахи, святая истина о страдании, - провозгласил он в своей проповеди в Бенаресе, - рождение есть страдание, старость - страдание, болезнь - страдание, смерть - страдание..." и т. д. 

Медленно и постепенно, следуя от частного к общему, наука отважилась приступить только к наименее трудному из четырех, т.е. к болезни. 

В буддийской легенде, приведенной в главе 6, вид больного "с ослабленными чувствами, тяжелым дыханием, высохшими членами, расстроенным и пораженным страданием желудком, - больного, выпачканного собственными испражнениями", вызвал у Будды следующее размышление: "Здоровье, следовательно, подобно игре сновидения! И страх смерти принимает такой ужасный вид! Какой же мудрец, увидав такие условия существования, мог бы еще думать о радости и удовольствии?" "Горе здоровью, разрушаемому всякими болезнями!" Когда Будда, молодым принцем, между прочим, просил у отца "всегда оставаться здоровым и чтобы его не настигла болезнь", король-отец отвечал ему: "Ты просишь невозможного, сын мой; в этом я бессилен". 

С того времени все религии занимались лечением и предупреждением болезней. Причиной последних они обыкновенно считали влияние злых духов и гнев богов; как средства против них они предлагали жертвы, молитвы и все, что может успокоить божественный гнев. Даже и теперь, особенно у первобытных народов, подобная медицина еще в ходу. На острове Суматра, когда не удается остановить кровь из раны, приписывают 

1Бэкон. Новый органон. 

167 

эту неудачу влиянию злого духа (Полазиэк), сосущего рану и делающего ее неизлечимой1. В Ниасе смотрят на кровотечение из носа у детей, как на наказание отца за убийство свиньи во время беременности жены. Для излечения необходимо принести жертву божеству. 

Надо сознаться, что рядом с такими предрассудками между религиозными правилами первобытных народов встречаются и некоторые полезные указания, основанные на верных наблюдениях или даже на опытах. В народе на больных испытывают разные средства, большинство которых скорее вредны; но попутно нападают иногда и на очень действительные лекарства. Поэтому народная медицина имеет несомненные достоинства, но ее даже отдаленно нельзя сравнить с научной медициной, основанной на наблюдении и на строгом опыте. 

Научная медицина развивалась очень медленно, но в настоящее время она достигла такой ступени, что человечество может гордиться ею. Для преследуемой нами цели бесполезно настаивать на этом вопросе; однако я считаю нужным представить читателю некоторые факты, способные уяснить ему настоящее положение медицины. 

Несомненно, что в пессимистическом мировоззрении большую роль играл страх болезней. На это указывают не одни приведенные нами слова Будды, но и изучение пессимистических философских систем. В 6-й главе было уже упомянуто, что Шопенгауэр из страха холеры в 1831 г. бежал из Берлина во Франкфурт. В обвинении, направленном против устройства Вселенной, одним из главных доводов Шопенгауэра в пользу того, что мир этот - "наихудший из всевозможных миров", служит факт распространения эпидемических болезней. "Такое ничтожное изменение атмосферы, которое невозможно даже обнаружить химическим анализом, вызывает холеру, желтую лихорадку, черную смерть и т. д., - болезни, уносящие миллионы людей; немного большее изменение могло бы погасить всякую жизнь"2. 

Главный приверженец пессимизма Шопенгауэра Гартманн также высказывает очень мрачные мысли о болезнях и о медицине. Он убежден, что несмотря на все успехи, которыемогут быть достигнуты человечеством, ему никогда не удастся не только избавиться от болезней, даже уменьшить их число. "Сколько бы, продолжает он, - ни нашли средствпротив болезней, все же они, особенно хронические и неопасные, но очень мучительные заболевания, будут развиваться быстрее медицины"3. 

1В artels. Die Medicin der Naturvolker, 1893, S. 20. 

2 Die Welt als Wille und Vorstellung, II. S. 687. 

3 Philosophie des Unbewussten, S. 615. 

168 

Если бы основатели пессимистической философии по всем пунктам своего учения ошибались настолько же, как они ошибаются относительно болезней и медицины, то человечество могло бы счесть себя очень счастливым. Стоит сравнить мнение Шопенгауэра о больших эпидемиях с настоящим положением научной медицины, чтобы отдать себе отчет об огромных успехах, достигнутых последней. Утверждая, что повальные болезни происходят от слабых изменений в химическом составе воздуха, Шопенгауэр, очевидно, отражал мнение врачей своего времени. Экспериментальная наука вполне опровергла их. Неоспоримо установлено, что две крупные заразы, приведенные пессимистическим философом, а именно холера и чума, не имеют ничего общего с химическим составом воздуха; они зависят от двух микробов, природа и признаки которых известны с такой же точностью, как и признаки какого-либо растения. Холера вызывается открытым Кохом вибрионом, микроскопическим организмом, живущим в воде и переходящим в человеческий кишечный канал вместе с твердой пищей и питьем. До сих пор не найдено верного средства против холеры, но известны способы помешать ей развиться. Всего проще - кипятить всякую пищу и избегать всякого соприкосновения с испражнениями, водой и другими носителями холерного коховского вибриона. К тому же в некоторых случаях можно употреблять сыворотки, способные предупреждать холеру. 

Если бы в 1831 г. медицина уже обладала этими сведениями относительно холеры, то философия могла бы принять совсем иное направление. Вместо того чтобы дрожать перед бедствием и бежать во Франкфурт, Шопенгауэр мог бы спокойно продолжать жить в Берлине, а Гегель не перестал бы преподавать свою идеалистическую философию в университете того же города. 

Второй аргумент знаменитого пессимиста - желтая лихорадка - уже потеряла свое устрашающее значение. В прежние времена болезнь эта была так распространена, что в некоторых тропических странах останавливала успехи колонизации; теперь же с нею борются вполне успешно. 

Шопенгауэр подтверждает свое положение примером "черной смерти", способной убить миллионы людей. Бесспорно, что болезнь эта, которая есть не что иное, как человеческая чума, произвела огромные опустошения и в XIV веке унесла почти треть всего населения Европы. В то время не сомневались в том, что обязаны ей божественному гневу, и собирались в церквах для общих молитв об ее отвращении. Приносили жертвы и бичевали себя в надежде избегнуть ужасной болезни. Путешественники, посещающие Вену, видят на одной из главнейших улиц (Грабен) грубый и некрасивый памятник XVII века, 

169 

воздвигнутый в память божественного вмешательства против одной из сильных чумных эпидемий. 

Теперь, когда наука установила настоящую причину чумы, мы имеем совершенно иные идеи о происхождении и исчезновении этой болезни. Она не есть проявление злобы какого-нибудь божества, а просто губительное заболевание, которое зависит от распространения маленького микроба, открытого одновременно Китазато и Иерсеном в 1894 г. Все признаки этой "чумной палочки" изучены и установлено, что она вызывает эпидемию среди окружающих человека грызунов, особенно среди крыс и мышей. Эти-то животные и сообщают человеку чумную заразу, поэтому чрезвычайно важно истреблять их всеми средствами. Чума, несомненно, прекращается, когда она уничтожит грызунов, так должнобыло случиться и в Вене в XVII веке. 

Чума, бывшая прежде самой опасной из повальных болезней, теперь сошла в разряд тех бедствий, борьба с которыми сравнительно легка. Приходится только уничтожать крыс и мышей и остерегаться предметов, которые могли бы содержать чумный микроб. С пользою можно также употреблять в некоторых случаях предохранительные прививки или противочумную сыворотку; последняя действительна не только как предохранительная мера, но также и как средство против проявившейся уже чумы, если она еще не слишком затянулась. Итак, опасность, о которой говорит Шопенгауэр в виде предположения, есть окончательно избегнутое зло именно благодаря успехам экспериментальной науки. Если в некоторых странах, как, например, в английской Индии, чума еще и производит сильные опустошения, то это зависит от непросвещенности населения. Вместо того, чтобы принять научные меры, туземцы большею частью следуют правилам, установленным браминской религией. Они понимают чистоту не в медицинском и бактериологическом смысле, а в религиозном. Не удивительно, что при этих условиях чума не прекращается в Индии. Тем не менее трудно найти более доказательный пример благодеяния точной науки. 

Предположение Гартманна относительно прогрессивного развития болезней не основано ни на каких точных данных. Оно противоречит множеству хорошо установленных фактов; совершенно обратно, - с успехом гигиены и с популяризацией ее правил болезни становятся менее частыми и губительными. 

Сильный подъем вызвало применение в медицине и хирургии основных положений, добытых Пастером относительно брожений; знаменитый ученый показал, что эти разложения органических веществ зависят от вмешательства очень распространенных вокруг человека микроскопических организмов. 

Открытие это сначала было применено в хирургии. Английский хирург Листер показал, что нагноение ран зависит от на 

170 

воднения их микробами. Руководствуясь этой истиной, он успел с помощью перевязок предохранить раны от всякого загрязнения, и он заметил сразу чрезвычайное уменьшение числа послеоперационных болезней. Со времени открытия анестезирующих средств, как эфир, хлороформ, кокаин, и со времени перевязок, защищающих раны от микробов,хирургия развилась удивительно быстро. Уже не говоря о многочисленных и трудных операциях в брюшной полости, теперь с успехом отваживаются оперировать даже в самом сердце. 

Ничто так хорошо не позволяет судить об успехах современной хирургии в лечении ран, вызванных огнестрельным оружием, как сравнение смертности раненых во время войн в XIX веке. В крымской кампании среди английских войск смертность эта достигла 15,21%; в 1859-1860 гг. среди французских войск в Италии она достигала 17,36%; среди немецких войск в 1870-1871 гг., соответствующих началу применения антисептии в хирургии, она понизилась до 11,07%, в то время как в испанско-американской войне 1898 г., т.е. в блестящий период научных методов, от ран умерло всего 6,64%1. В трансваальской войне смертность от ран достигла половины той, которая наблюдалась в 1870-1871 гг.2 

Новые медицинские учения, основанные на открытии ферментов и заразных вирусов, настолько изменили теорию и практику акушерства, что родильная горячка, бывшая прежде одним из бичей человечества, свелась к сравнительно ничтожным размерам. 

Слепота новорожденных, делавшая все существование в высшей степени несчастным, можно сказать, вполне устранена благодаря предупредительным мерам, мешающим ребенку во время рождения заразиться от матери. Этот успех осуществился благодаря методу, предложенному немецким врачом Кре-де3. Способ его состоит в употреблении антисептического средства (ляписа), одна капля которого, впущенная под веки новорожденного, мешает развитию глазной бленнорагии. 

Воспаление червеообразного отростка, столь распространенная болезнь, о которой мы говорили в главе 4, как об одном из лучших примеров дисгармонии человеческой природы, находит сильный отпор со стороны научной медицины. В некоторых случаях хирургическое вмешательство окончательно избавляет от аппендицита. В других случаях совершенно 

1 Borden. The use of the Roentgen Ray etc, Washington, 1898, p. 20. 

2 "Bulletin du service militaire", 1901, N 499, p. 73. 

3Чтобы составить понятие о действительности способа Креде, стоит сказать, что в Стокгольме применение его понизило число случаев бленнорагии новорожденных с 0,56% в 1891 г. до 0,045% в 1896 г. V. Wid-mагk. Mittheilungen а. d. Augenklinik d. Carol. Med. Inst. in Stockholm, 1902, S. 126. 

171 

достаточно одного применения лекарственных средств для излечения и предотвращения операции. 

Долгое время слишком скептические умы утверждали, что одни болезни, доступные хирургии, действительно могут быть побеждены лечением, основанным на микробиологии.Но Пас-тер не замедлил доказать всю неточность этого утверждения. В сотрудничестве с Шамберланом и Ру он открыл способ предотвращать некоторые инфекционные болезни посредством ослабленных микробов. Ему удалось также предохранить животных и человека, укушенных бешеными животными, от бешенства - этой неизбежно смертельной болезни, одной из самых ужасных, которые только существуют. 

Медицинская наука очень быстро развилась в этом новом направлении и осуществила целый ряд замечательнейших открытий. Из последних следует упомянуть открытие лечебного свойства кровяной сыворотки животных, которым привили некоторые микробы или их растворимые продукты. Фон-Беринг в сотрудничестве с японским ученым Китазато показал, что такой серум, приготовленный помощью яда дифтеритного микроба (яда, открытого Ру в сотрудничестве с Иерсеном), в состоянии не только предохранять здоровых людей от дифтерита, но даже вылечивать от этой болезни уже заболевших. Только в случаях, когда дифтерит слишком затянулся, серум оказывается не в состоянии его излечить. 

Противодифтеритная сыворотка, вошедшая в употребление уже более 14 лет назад, выдержала всякие испытания и окончательно обнаружила свое предохранительное и лечебное свойство. Если еще бывают случаи смерти от дифтерита, то это всего чаще объясняется слишком поздним или недостаточным лечением. 

Применение противодефтеритного серума свело смертность от дифтерита с 50 и даже 60% до 12-14%. Если вычислить, сколько детей спасено этим способом, то число их оказалось бы поистине поразительным. 

Открытие столь благодетельной серотерапии было применено к нескольким другим болезням и не замедлило дать самые поощрительные результаты. После дифтерита открытие специфических сывороток оказало всего более услуг при столбняке, дизентерии и воспалении спинномозговых оболочек. 

Противостолбняковая сыворотка, бессильная излечить уже появившийся столбняк, оказывает неоценимую услугу в предохранении от этой ужасной болезни. 

Во время нынешней чудовищной мировой войны было много случаев столбняка среди военных, раны которых были загрязнены землей или навозом. Но стоило ввести предохранительные прививки для всех раненых вообще, - и число случаев за 

172 

болевания столбняком сразу понизилось в поразительных размерах. Очень распространенный в начале войны, впоследствии столбняк стал крайне редким. 

Та же сыворотка оказала большие услуги при кастрации лошадей, очень часто заболевавших раньше столбняком вследствие этой операции. 

Специфический серум также оказался весьма действительным при лечении дизентерии, вызываемой маленькой бациллой. 

Воспаление спинномозговых оболочек, распространенное среди войск, сократилось в значительной степени благодаря лечению специфической сывороткой. 

Научная медицина за последние годы сделала большие успехи в применении химических лекарственных средств. 

Успешному развитию химиотерапии человечество главным образом обязано недавно умершему немецкому ученому Павлу Эрлиху. Он открыл лучшее средство против сифилиса- одной из наибольших язв человеческого рода. 

Если сальварсан, или "606" Эрлиха, и не вполне оправдал все возлагаемые на него надежды, тем не менее несомненно, что средство это оказывает очень большие услуги в борьбе с "аварией". 

То же лекарство поразительно хорошо действует и при тропической болезни пиан, весьма близкой к сифилису. 

В голландской Гвиане оказалось возможным закрыть больницу, предназначенную для заболевших пианом, благодаря тому, что применение мышьяковистого бензола пресекло эту ужасную болезнь. 

Возвратный тиф, как сифилис и пиан, вызываемый микробом из группы спирилл или спирохет, излечивается тем же средством. 

Можно смело предсказать, что эта болезнь, точно так же как и пиан, в более или менее отдаленном будущем исчезнет с лица земли. 

Труднее будет борьба с "аварией", несмотря на то, что несколько предохранительных средств, производных от мышьяка и ртути, - оказались действительными против этой болезни. Но профилактическое употребление их наталкивается на такую небрежность публики и недоброжелательство со стороны материально заинтересованных лиц, что пройдет еще много времени, прежде чем можно будет окончательно восторжествовать над этой болезнью. 

Тем не менее будущность медицины заключается гораздо больше в предупреждении болезней, чем в лечении их, когда они уже начали поражать организм. 

Поэтому изучение причины большинства человеческих болезней должно оказать очень большие услуги в борьбе с ними. 

173 

Таким образом, стоило доказать, что сыпной тиф переносим вшами, чтобы уничтожением этих насекомых можно было прекратить эпидемию, как это было осуществлено в Тунисе Шар-лом Николем. 

Другим примером успеха предохранительных мер против заразных болезней служит исчезновение малярии (болотных лихорадок) в некоторых местностях, где производили систематическое уничтожение комаров рода anopheles, сообщающего человеку паразит Лаверана (Plasmodium malariae). 

Благодаря этому методу удалось колонизовать прежде необитаемые страны. Всего четверть века как медицина вступила в новую фазу, и уже заняла место рядом с другими точными науками, основанными на экспериментальном методе. Не удивительно, что в такой короткий период времени она еще не успела разрешить всех задач, поставленных ей, страждущим человечеством. Это несовершенство не преминуло вызвать строгие возражения. 

"Как! - восклицают, - вы утверждаете, значительность успехов медицинской науки, в то время как должны признать ее бессилие в излечении чахотки - этой самой распространенной болезни, которая одна убивает одну шестую всего человечества!" Правда, что заразительность этой болезни была установлена Вилльмэном почти 50 лет тому назад. Более 20 лег прошло со знаменитого открытия Кохом микроба, вызывающего легочную чахотку и все другие виды туберкулеза. И тем не менее ни одно лекарство не в состоянии еще устранить этой болезни. Во всех микробиологических институтах и лабораториях ищут каких-нибудь предохранительных прививок, серумов или лекарств, излечивающихтуберкулез, - болезнь, которую исцеляет в таком большом количестве случаев сама бессознательная природа. Однако результаты эти еще очень далеки от цели. 

Итак, мы имеем здесь хороший пример, доказывающий бессилие науки. Однако при ближайшем рассмотрении вопроса легко показать, что даже с уже приобретенными данными можно было бы бороться с туберкулезом гораздо успешнее, чем это было сделано до сих пор. После обнаружения заразительности туберкулеза, даже не ожидая открытия Коха, можно и должно было употребить всевозможные меры для уничтожения веществ, заключающих заразный вирус, т.е. прежде всего мокроты чахоточных и молока туберкулезных коров. Несмотря на все, что было говорено до сих пор по этому поводу, мы постоянно видим, как плюют на пол вагонов и публичных мест. Чахотка распространяется вовсе не вследствие несовершенства науки, а вследствие невежества и беспечности населения. Для того чтобы сократить как эту, так и многие другие болезни, подобные тифу, холере и дизентерии, достаточно было бы только со 

174 

образоваться с правилами научной гигиены, не ожидая открытия специфических средств. 

Несмотря на то, что до сих пор еще не найдено верного средства против туберкулеза, наука уже сделала шаг вперед по пути к отысканию его. Еще несколько лет назад казалось, что все попытки предохранительных прививок против этой болезни бесцельны. Между тем опыты Беринга1, подтвержденные Нейфельдом 2 в институте Коха в Берлине, а также и другими учеными, показали возможность таких прививок по отношению к телятам. Хотя пока предупреждение и лечение туберкулеза еще и не достигли желанной цели, однако мы имеем право надеяться, что в будущем борьба с этой ужасной болезнью значительно усовершенствуется. 

Но если современная наука уже и значительно вооружена для борьбы против болезней, признанных заразными, то того же нельзя сказать относительно некоторых других болезней; между ними первое место занимают злокачественные или раковые опухоли в самом общем смысле слова. 

Мало таких ужасных болезней, как эти опухоли; они никогда не излечиваются самостоятельно и могут быть удалены с надеждой на прочный успех только в том случае, когда распознаны достаточно рано. Поэтому от них ежегодно погибает множество молодых и старых людей. Очень вероятно даже, что рак становится распространеннее прежнего,что объясняли удлинением продолжительности жизни в настоящее время. Так как раковые опухоли всего более распространены у стариков, то большая долговечность могла бы уже сама по себе обусловить большее количество злокачественных новообразований. Однако, даже помимо этого обстоятельства, число случаев рака все более и болееувеличивается. 

Злокачественные опухоли являются, несомненно, самой безотрадной болезнью для медицины и хирургии. Их в этом отношении окружает еще большая тьма, чем та, которая царила вокруг заразных болезней до открытий болезнетворных микробов. В эпоху, когда не были еще знакомы с этими заразными живыми существами, уже имели понятие о вирусах, т.е. веществах, которые, будучи привитыми, могли воспроизвести болезнь. Так, уже знали оспенный яд и умели даже с его помощью предупреждать серьезное заболевание оспой. Почти за век до открытия Пастера найден был другой вирус - яд коровьей оспы, служащий отличным предохранительным средством против оспы. Эта великая услуга человечеству была оказана Дженнером. . 

1 Beitrage zur experimentellen Therapie. Heft 5, Marburg, 1902. 

2 "Deutsche Medic. Wochenschr.", 1903, S. 653. 

175 

Опыты над раком у крысы и у мыши указывают на то, что опухоли эти прививаются, как заразные болезни. Ганау показал это относительно известного рода эпителиомы у старых крыс; Моро1 удалось воспроизвести рак у белых мышей; результат этот был подтвержден Иенсеном2 и в институте Пастера Боррелем3. 

Линьер сообщил мне, что большая часть белых мышей в его лаборатории в Буэнос-Айресе гибнет от рака, который в Аргентинской республике очень часто встречается и у людей. Этот эпидемический характер болезни очень сильно говорит в пользу ее инфекционного характера. 

Тот же факт вытекает и из исследования распространения злокачественных опухолей у человека. Есть местности, где рак встречается очень часто, и другие, где он чрезвычайно редок. Злокачественные опухоли связаны с местными условиями, вследствие чего можно думать, что заразное начало их переносится из почвы при помощи сырых пищевых продуктов. Ввиду этого одним из предохранительных средств может быть рекомендовано употребление лишь предварительно проваренной или прожаренной пищи. Хотя, помимо наивозможно более раннего хирургического вмешательства, все попытки излечения злокачественных опухолей не дали достаточно удовлетворительных результатов,тем не менее в последнее время были сделаны большие успехи в ознакомлении с причиной этих опухолей. 

Так, в Америке Рус4 открыл микроб, вызывающий злокачественную саркому у кур. 

Датскому ветеринару Фибигеру5 удалось получить настоящий рак желудка у крыс, которых он кормил тараканами, зараженными внутренностными червями из группы нематод. 

Этих двух примеров достаточно, несмотря на все возражения против них, для того, чтобы показать, что злокачественные опухоли относятся к заразным болезням, до известной степени сравнимых с туберкулезом и его разновидностями (актиномикозом, спиротрихозом, а также и сифилисом). 

Установление инфекционной природы злокачественных опухолей должно руководить нами в борьбе с ними. Тот факт, что эти опухоли редко возникают в дыхательных путях, а, напротив, появляются всего чаще в пищеварительных, в женских половых органах, так близко расположенных возле первых, и на коже указывает на то, что мы должны обращать особое внимание на пищевую гигиену и на чистоту нашего тела. 

1 "Archives de med. experim", 1864, VI, p. 677. 

2 "Hospitalstidenne" 7мая 1902, p. 489. 

3 "Annales de l'Institut Pasteur", febrier 1903. 

4 "Journal of experimental medecin", 1914, vol. 19, p. 52. 5 "Zeitschrift fur Krebsforschungm", 1913, vol. 13, p. 217. 

176 

По наблюдению хирургов, кожные раки становятся реже с развитием чистоплотности и встречаются главным образом у неопрятных людей. 

Весьма возможно, что чистота кишок, т.е. воздержание от сырой пищи, в значительной степени устранит рак внутренних органов. 

Берлинский врач Боас1 настаивает на том, что очень значительное число больных раком обращается к врачу только в слишком позднем периоде болезни. Так, в 80% встретившихся ему случаев рака прямой кишки больные являлись в таком состоянии, когда операция была уже немыслима. Поэтому Боас советует при помощи популярных статей обратить всеобщее внимание на первые признаки раковых заболеваний. Он думает, что благодаря такой мере во многих случаях рак можно будет оперировать вовремя для обеспечения выздоравливания. 

Хотя надежда на окончательное излечение рака рентгеновскими лучами не вполне оправдалась, тем не менее выяснилось окончательно, что на поверхностные раки кожи эти лучи оказывают, несомненно, лечебное действие. Другие способы лечения в виде применения различных сывороток экстрактов бактериальных культур, пищеварительных ферментов (трипсина) и пр. до сих пор не дали удовлетворительных разультатов. Усилия врачей направлены особенно на возможно раннее распознавание злокачественных опухолей для их немедленного удаления хирургическими средствами. 

За последнее время особенно выдвинулись способы смешанного лечения злокачественных опухолей, причем рядом с оперативным вмешательством прибегают к лучам, химическим препаратам (радий, торий, мышьяк, холил и тр.) и физическим деятелям, каковы электричество и теплота. Уже теперь, по мнению Черни2 - самого опытного хирурга в деле лечения рака, излечивается окончательно до 80% рака лица и до 40% рака грудной железы. Черни "убежден", что при наличности достаточных материальных средств "вопрос о раке будет окончательно разрешен лет через 50, когда число больных раком сможет быть уменьшено наполовину". Я надеюсь, что даже раньше человечеству удастся справиться с этим бедствием. 

Несмотря на замечательные успехи современной медицины, существует еще много неразрешенных задач. 

Неизвестна причина множества болезней, удручающих человечество; между ними - скарлатина, корь, глаукома и несколько других глазных болезней, диабет, печеночные и почечные колики, ревматизм, подагра и т. д. 


Страница 4 из 7:  Назад   1   2   3  [4]  5   6   7   Вперед 

Авторам Читателям Контакты