Главная
Каталог книг
medic800

Оглавление
Э. Фаррингтон - Гомеопатическая клиническая фармакология
Дэн Миллман - Ничего обычного
Мечников Илья Ильич - Этюды о природе человека
Долецкий Станислав Яковлевич - Мысли в пути
Семенцов Анатолий - 2000 заговоров и рецептов народной медицины
В. Жаворонков - Азбука безопасности в чрезвычайных ситуациях
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета
Глязер Гуго - Драматическая медицина (Опыты врачей на себе)
Йог Рамачарака - Джнана-йога
Уильям Бейтс - Улучшение зрения без очков по методу Бэйтса
Степанов А М - Основы медицинской гомеостатики
Цывкин Марк - Ничего кроме правды - о медицине, здравоохранении, врачах и пр
Кент Джеймс Тайлер - Лекции по философии гомеопатии
Юлия АЛЕШИНА - ИНДИВИДУАЛЬНОЕ И СЕМЕЙНОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ
Подрабинек Александр - Карательная медицина
Аллен Карр - Легкий способ бросить пить
С. Огурцов, С. Горин - Соблазнение
Малахов Г. П. - Закаливание и водолечение
Йог Рамачарака – Раджа-Йога
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета

 

Долецкий Станислав Яковлевич 

Мысли в пути 

Станислав Яковлевич Долецкий 

Мысли в пути 

Часть первая 

Современный врач - исследователь 

Медицина - это так же просто 

и так же сложно, как жизнь 

А. Чехов. 

Дороги, которые мы выбираем 

Попробую ответить на вопрос: почему я врач и почему именно детский хирург? 

В школе уроки зоологии терпеть не мог. Резать ни в чем не повинную лягушку? Бр-р-рр! Во-первых, неблагородно, во-вторых, просто противно. Учился я в общем-то по всем предметам ровно. И ко времени окончания десятого класса не знал, что лучше - технический, литературный или естественный факультеты. Предпочел медицинский. 

Как это произошло? Были среди нас отдельные счастливчики, которые давно и твердо определили свою судьбу. Только в архитектурный! В военно-воздушную академию! В театральное училище! Но большинство ребят нашего школьного выпуска до последнего момента обсуждали свои планы друг с другом, с учителями и родными. Самый близкий мой друг Сережа Шишкин и я оказались в таком же положении. Тогда мы с ним решили посоветоваться с родителями, а вечером встретиться для окончательного разговора. 

Наибольшее влияние оказала на меня мать, которую я не только любил, но и глубоко уважал. Инженер по образованию, она была далека от медицины. Да и среди друзей нашего дома медиков не было. И все-таки профессию врача она ставила высоко, считала ее трудной, но гуманной. Мама сказала, что, по ее мнению, у меня есть качества, нужные врачу. 

После ужина я поджидал Сергея на углу Петровки и Столешникова переулка, как раз на середине пути между нашими домами. Выяснилось, что и его семья придерживалась сходной точки зрения. Мы с Сергеем долго обдумывали разные последствия нашего выбора и приняли решение - поступать! 

Тогда, в 1938 году, сведений о медицинской науке было куда меньше, чем теперь. Существовало общее романтическое представление о профессии, необходимой людям. И только. Сейчас любой школьник подробно расскажет, что по сложности обучения, обилию точных предметов, которые нужно запомнить и понять (тут уж не выедешь на общих словах!), медицинский институт занимает одно из первых мест... 

Первые два года учебы были утомительны: анатомичка, латынь. Опостылевшие теоретические предметы - физика, химия, гистология, патанатомия и многое другое. Сплошная зубрежка. Некоторые бросали. Впрочем, зря. Обладай они большим терпением и настойчивостью, они с лихвой восполнили бы первоначальное отсутствие романтики, перейдя на третий курс, когда начинается практика и студент попадает в долгожданную клинику, к больным. В этом отношении мне "повезло" раньше других. Случилось так, что я остался без достаточных средств к существованию и вынужден был сочетать учебу с работой. Одной стипендии на жизнь не хватало. Короче говоря, я оказался в службе "Скоройпомощи", а позднее стал преподавать в школе медсестер. 

У меня сохранилось описание одного из дежурств - нечто вроде попытки рассказа. 

ПЕРВЫЙ ВЫЗОВ 

Небольшая серая комната. Она кажется серой потому, что окна ее невелики и заставлены полувысохшими цветами, а стены окрашены грязно-светлой краской. 

В комнате - койки, обитые коричневой клеенкой. На них - измятые подушки и люди в белых халатах, отдыхающие между вызовами. Рядом стоит стол. Двое играют в шахматы. 

Скучный разговор. 

На стене ящик-таблица. Пять клеток. Светится цифра "один": одна машина на очереди. 

Вошел фельдшер. Моет руки. 

-Кто без врача? 

-Я! И он! 

-Значит, на третьей? Засну немного. 

Молчание. 

Звонок, резкий и волнующий. 

Вскакиваю. Нет, это не нас, нам три звонка. 

Ложусь. 

Двое встают и уходят. 

Я жду этих трех звонков, но их долго нет. Долго, вероятно, потому, что я здесь в первый раз. Оттого и свежевыглаженный халат пахнет так вкусно, и непривычно беспокоят завязки на кистях рук. 

Вот и звонки. 

Я с нетерпением смотрю на старшего товарища. Он через маленькое окошечко получает путевку. 

"Куда?" - спрашиваю его одними глазами (так спросить неудобно). 

Пробежав листок, быстро идет, на ходу оправляя смявшуюся полу халата. 

-Стадион - несчастный случай! 

Заходим за врачом. Она - немолодая, но бодрая и энергичная женщина. 

Шофер и машина ждут нас. 

Мягкое сиденье. Толчок. Выезжаем на улицу. Скорость. 

Где-то свистит запутавшийся в щели ветер. 

Перекресток. Красный свет. 

Сирена вторит шуму мотора, но тревожно и громко. 

Скрежещут тормоза. Одна, другая - останавливаются машины, готовые мгновение назад пересечь нам дорогу. 

Это уже позади. 

Новый перекресток, новая улица. 

Посредине двое. Тесно прижавшись, медленно идут, ничего не видя. Сигнал. Еще сигнал. Сирена. Их чувства принадлежат друг другу. Для нашей большой рычащей машины там нет места. 

И лишь когда шины, цепляясь за асфальт, прочертили на нем две широкие тёмные полосы и машина резко остановилась около них, - оба кинулись в разные стороны. 

Стадион. Большие голубые ворота. Зелень деревьев. Цветные майки и загорелые тела. Нас провожают глазами. 

Один в рубашке, пропотевшей на спине, стоит на подножке, указывая дорогу. 

Впереди толпа. Въезжаем на зеленый ковер. 

Люди, не торопясь, расступаются. Я беру тяжелый ящик. В нем все. 

"Долго ждали вас", - говорит кто-то. Но я не слушаю - смотрю вперед. Девушка лежит на траве беспомощно и жалко. Длинные ноги, стройные, бронзовые от солнца, полусогнуты. На рассыпавшихся каштановых волосах полотенце, белое, с бурыми пятнами крови. Она тяжело дышит. Виновато улыбаясь, говорит: 

-Вот видите как. А я ничего не слыхала. Девчата кричат: "Вера, Вера!" - а я не обернулась, упала, будто толкнул меня кто. 

Устав, замолчала. 

Рядом лежит граната, блестящая и спокойная в зеленой траве. 

-Я сама, сама! 

Она с трудом встала и, опираясь на наши руки, пошла. Полотенце падает, оставляя на майке темный след. 

Дверца машины открыта, и мы ее бережно укладываем на клеенку носилок. Она зарывается лицом в белую мягкость подушки и закрывает глаза. 

Я сижу рядом с шофером, часто оглядываюсь, слушаю. Она вначале весело отвечает на вопросы врача. Быстро что-то говорит. Потом медленнее и медленнее. Замолкает. 

У больницы выносим ее: сзади открываются дверцы, выдвигается металлическая рама. По ней легко катятся носилки на маленьких колесах. 

В комнате тихо и светло. 

Теперь видно, как ей плохо. Глаза полузакрыты синеватыми веками. В ушах - капли крови. Рот открыт, и губы сухи. 

Пока я смотрю, формальности окончены. 

Медленно спускаюсь по каменным ступенькам. Нажимаю на холодный никель ручки и сажусь в глубину машины. 

Мы едем и молчим. 

Громкая и резкая сирена далеко, а здесь нет никаких мыслей. 

Пусто и тоскливо. 

Тогда я, наверное, по-настоящему понял, какую нелегкую специальность выбрал, какая ни с чем не сравнимая ответственность ложится на плечи врача, борющегося за жизнь человека, и какое удовлетворение испытываешь, если удается хоть чем-нибудь помочь. 

В этом отношении нас, третьекурсников, ошеломила хирургическая клиника. Здесь решительно и уверенно спасали людей. Буквально за секунды. Умиравший на наших глазахчеловек преображался и через две-три недели здоровым выписывался домой. Очевидно, именно с тех пор я убежден, что скальпель зачастую решает дело. 

В яузской больнице "Медсантруд", где размещалась кафедра общей хирургии, мы попали под обаяние двух хирургов. Один и тот же курс, но совершенно по-разному читали доцент Владимир Иванович Астрахан и профессор Илья Львович Фаерман. Только теперь, много лет спустя, на опыте собственных лекций я понял ту методическую "кухню", в которой были изготовлены для нас эти превосходные "блюда". 

Владимир Иванович читал негромко, без всяких эффектов. Стройно. Логично. И очень убедительно. То, что делал Илья Львович, описать невозможно. Яркие сравнения подчеркивали трагичность тех или иных случаев. Исторический экскурс прерывался рассказом о собственной ошибке. Страстность, горение завоевывали сердца студентов. Лекции обоих, как правило, завершались бурными аплодисментами. Этот "тандем" увлек в хирургию не одну молодую душу. В том числе и мою. 

Вскоре мне, старосте хирургического студенческого научного кружка, дали тему: "Переливание трупной крови". Для ознакомления с этим методом я поехал в институт Склифосовского к профессору С. С. Юдину. 

В тот же вечер помогал брать кровь у сбитого автомобилем молодого человека, который погиб на месте происшествия. На следующий день мне было позволено присутствовать на операции С. С. Юдина. Конечно, тогда я еще ничего не понимал, но почувствовал, что происходит чудо. Руки с длинными пальцами двигались размеренно, изящно. Как у хорошего ремесленника-портного, сапожника или ювелира. Крови почему-то видно не было. А в яузской больнице мы видели крови предостаточно. Через сорок пять минут операция, которая у других обычно занимала два-три часа, была завершена. Позднее были еще встречи. Чтение всего того, что писал С. С. Юдин. Его выступления. Но самое главное - это то влияние, которое он оказал своим образом мыслей и отношением к хирургии как к искусству, науке и ремеслу... Сейчас я могу по пальцам пересчитать число встреч с Сергеем Сергеевичем. Но он навсегда останется в памяти, как необычайный хирург, учёный и человек. 

В октябре 1941 года, после участия в строительстве оборонительных сооружений под Смоленском, я поступил на работу во II Таганскую больницу. В одночасье главным врачом ее стал молодой ординатор Э. И. Тихомиров, а главным хирургом - всего с пятилетним стажем Елена Флоровна Лобкова. У нее были прекрасные руки, но не самый лучший характер. Впрочем, "что за комиссия, создатель", иметь под своим началом не опытных специалистов, а несколько недоучившихся "зауряд-врачей" (так называли студентов, выпущенных из вуза досрочно, без дипломов). 

Она получила короткую, но серьезную подготовку в клинике профессора В. В. Лебеденко и стремилась обучить нас тому, что знала сама. Елена Флоровна была очень взыскательна. Именно под ее руководством я проделал все основные операции, которых требовали суровые условия военного времени. А год спустя, когда дежурства стали чаще и мне пришлось замещать старшего хирурга, я провел первые самостоятельные операции. "Над нами постоянно витал образ Елены", ибо она была всегда с нами рядом: мы все жилина казарменном положении. 

Здесь, в Таганской больнице, состоялось первое знакомство с моим главным учителем - Николаем Наумовичем Теребинским. 

После очередной бомбежки Москвы был тяжело ранен Герой Труда (тогда еще Героев Социалистического Труда не существовало) железнодорожник Гудков. Осколком ему широко размозжило грудную стенку, и жизнь его была в опасности. 

Николай Наумович в то время был ведущим хирургом железнодорожной больницы и Лечебно-санитарного управления Кремля. Он приехал к нам. Высокий, очень худой человек в пенсне, с короткими седыми волосами и обвисшими усами. Внимательно осмотрел больного. Кратко и сухо сделал ряд замечаний. Дал советы и собрался уезжать. Мы, не сговариваясь, взмолились: "Не бросайте нас, пожалуйста. Мы очень мало знаем. Хотя бы иногда посещайте нас..." Ничем прельстить его мы не могли. Деньги в то время цены не имели. А в скромном больничном обеде он не нуждался. Но у Николая Наумовича было чрезвычайно развито чувство долга. К тому же, как мне теперь кажется, он просто пожалел нас и тех людей, которых мы лечили. Так или иначе, Н. Н. Теребинский стал регулярно - один раз в неделю - наведываться в больницу. Он осматривал всех тяжелых больных. Делал с нами перевязки. Производил одну или две операции и уезжал к себе. 

Странное дело. Он никогда нас впрямую ничему не учил. Не помогал на операциях. Но требовал точного ассистирования. Даже узлы швов завязывал сам: "Вы будете копаться и завяжете плохо". Опыт, приобретенный на фронте во время первой мировой войны, приучил его работать вдвоем с сестрой. Создавалось порой впечатление, что самую сложную операцию он может выполнить без чьей-либо помощи. В нем не было ни на гран дипломатии или попытки уклониться от ответственности. В самых трудных и безнадежных случаях он говорил: "Мы не можем отказать больному в операции. А если это его единственный шанс?.." 

Не раз операции бывали безрезультатными. Но нередко они оказывались действительно спасительными. Теребинский не выносил никакой небрежности. Не спускал ни одной мелочи. Даже если он не произносил никаких слов, а только смотрел в глаза и говорил: "Ну и ну!" - можно было провалиться сквозь землю. Он был и остался на всю жизнь нашейсовестью. И позднее - на фронте, и после окончания войны - в детской клинике я всегда в трудных случаях думал: "А как сейчас поступил бы Николай Наумович?" С больными он был сух, тверд, но бесконечно тактичен и человечен. 

Значительно позже произошла история, очень расстроившая Н. Н. Теребинского, которая в какой-то мере его характеризует. В то время только что появилась "Повесть о настоящем человеке". В книге Бориса Полевого выведен хирург, прототипом которого был знакомый ему известный врач В. В. Успенский, человек своеобразный, колоритный и, очевидно, грубоватый. Вся эта самобытность и резкость отлично изображены писателем. Ничего общего с Н. Н. Теребинским, который на самом деле оперировал летчика А. П. Маресьева, этот образ не имел. Но в нашей хирургической среде многие знали, кто спас А. П. Маресьева. 

-Вот уж эти писатели, - сокрушался Николай Наумович. - Так все разрисуют! Теперь обо мне станут думать бог знает что... 

Огорчение его не соответствовало поводу, но было столь искренним, что я позвонил Полевому и рассказал о возникшем недоразумении. Чуткий и отзывчивый Борис Николаевич сразу же откликнулся. Вскоре в одной из газет появился его очерк о друзьях - летчике и хирурге с большой фотографией Маресьева и Теребинского. 

После войны мы переехали на Спартаковскую улицу, а Николай Наумович работал и долгие годы лежал с обострением туберкулеза позвоночника в своем кабинете в железнодорожной больнице в Басманном переулке. К нему со всеми своими радостями и огорчениями я постоянно приходил вечерами. Все, что было мной написано, прошло через его руки. Никогда до него, да и после я не встречал столь требовательного редактора. Пометки на полях моих научных статей, комментарии при их обсуждении были предельно лаконичны: "Сор", "Повторение", "Где логика?", "О чем это?", "Из чего вытекает?", "Цифры?", "Посмотрите страницу 27 - там написано обратное" и так до бесконечности. Он не только учил меня строгому отношению к фактам, но и старался формировать определенный нравственно-этический критерий, необходимый врачу на всю жизнь. 

Сейчас, кроме узкого круга специалистов, мало кто знает, что Николай Наумович Теребинский некоторое время был детским хирургом, заведуя отделением больницы св. Владимира (ныне им. В. И. Русакова). А главное - он был крупнейшим ученым-экспериментатором. В тридцатых годах вместе с С. С. Брюхоненко, автором аппарата искусственного кровообращения, и С. М. Чечулиным Николай Наумович впервые в мире проделал операции на открытом сердце животных, нарочно создавая пороки сердца и намечая пути к их устранению. Небольшая книжка, подводящая итог этой работы, до сих пор хранится у меня. 

Фронтовые операции оставляли ощущение тяжелого, напряженного, хорошо организованного труда. Недаром замечательный русский хирург Николай Иванович Пирогов назвал войну "травматической эпидемией": перед нами ежедневно проходили десятки людей. 

Даже затишье не баловало покоем. Наш госпиталь развернулся в местности, недавно оставленной фашистами. Медицинская сестра подошла к кустам развесить белье, и вдруг - взрыв. Мина. Раны на обеих ногах страшные. Незадолго до этого Сергей Сергеевич Юдин привез нам в подарок цугаппарат - удобное приспособление для подобных операций. Мучительно долго длилась обработка костных ран. Потом мы наложили массивную, по грудь, глухую гипсовую повязку. И через неделю отправили сестру в дальний путь из госпиталя в госпиталь, в тыл. Так часто бывает на войне: сделаешь операцию, а каков результат - далеко не всегда узнаешь. Но здесь повезло. Через три месяца полевая почта принесла треугольничек письма из одного сибирского города: "Лечусь. Гипс еще не снимали, лежит хорошо. Пробую в нем ходить, но пока удается стоять около постели. Спасибо". 

Не следует думать, что раненые представлялись хирургу однородной, безликой массой. Представьте себе громадную палату, где на носилках и на скамейках ждут искалеченные люди. Солдаты сосредоточенно молчат, спрашивая взглядом: "Скоро?" Молодые лейтенанты самые нетерпеливые. Самые скромные старшие офицеры. Они понимают: каждому определено время и место... В первую очередь берут тяжелораненых. Именно их будет оперировать главный. 

Наш главный - Михаил Никифорович Ахутин, генерал-лейтенант медицинской службы. Он был военно-полевым хирургом в высоком значении этого слова. И человеком красивым во всех своих проявлениях. Когда он приезжал к нам в ХППГ 130 - его личную базу, как он говорил сам, - и рассказывал о том, что делается на фронте, как предполагается маневрировать госпиталями и что изменилось в их использовании, чувствовалось его глубокое профессиональное понимание всего, связанного с хирургией войны. Оперировал он смело и широко. Знал много стихов и отлично их декламировал, пел, танцевал. К тому же был храбр. Обаяние его казалось беспредельным. 

Творческий характер его деятельности по достоинству оценен Верховным Главнокомандованием, ибо он был единственным хирургом, награжденным орденом Суворова, который давался лишь за организацию наступательных действий. 

Когда мы вернулись для завершения образования в I мединститут, Ахутин руководил кафедрой госпитальной хирургии и студенческим научным кружком, в котором мы тогда работали. Умер он молодым, неожиданно для всех, и горе наше было безгранично. 

Сергей Дмитриевич Терновский - учитель целого поколения детских хирургов в нашей стране. Впервые я увидел его в 1938 году в доме своей будущей жены, когда он еще не стал профессором, а просто был врачом, другом семьи. Однако то первое впечатление сохранилось и не изменилось ни на йоту. Сергей Дмитриевич был небольшого роста, с розовым цветом лица и такого же цвета лысиной. Седые волосы и короткие усики - внешность старого русского интеллигента. Впечатление усиливалось его приятными манерами. Живая речь, общительный характер, любовь к шутке и смеху привлекали к нему сердца всех, особенно детей. Сергей Дмитриевич был мягок в суждениях, не любил резких формулировок, что многим давало основание считать его дипломатом. Вероятно, так оно и было. 

С. Д. Терновский обладал даром правильно оценивать людей, различая их достоинства и недостатки. Будучи сам человеком хорошо воспитанным, Сергей Дмитриевич не терпел обострения отношений и предпочитал в сложных случаях не опережать событий. Осторожность, неторопливость в действиях обусловили успех многих мероприятий, которые он осуществил. 

Любопытно и, в конечном счете, весьма полезно было его отношение к новому. Шло оно через отрицание. Сергей Дмитриевич любил, чтобы его убеждали в целесообразности нововведений, в прогрессивности которых в глубине души он, я думаю, не сомневался. И тот факт, что окружающие его молодые врачи вынуждены были накапливать аргументацию, спорить с ним, доказывать правоту своих взглядов, делал их в чем-то сильнее и сплоченнее. В них росла способность к преодолению трудностей. 

С. Д. Терновский был настоящим тружеником. Он работал с раннего утра до поздней ночи. Писал статьи, книги, учебник. Участвовал во многих заседаниях, конференциях. В любое время его приглашали к тяжелому больному. Он был хорошим врачом. Внимательно вникал во все подробности заболевания, пристально осматривал и ощупывал ребенка, вглядывался в его лицо... 

Операция Сергея Дмитриевича, в которой я принимал участие, произошла задолго до начала моей работы в детской хирургии, но я ее хорошо запомнил. Во II Таганской больнице в 1942 году нам приходилось по направлению военкомата оперировать ежедневно десятки призывников с грыжами. Молодой врач вместе с грыжевым мешком ушила стенку мочевого пузыря. Мы пригласили знакомого нам С. Д. Терновского. Всех нас поразила его оперативная техника. Своими небольшими изящными руками он почти не прикасался к больному. Очень осторожно распустил нити, нашел поврежденное место, наложил два ряда швов на пузырь, ввел резиновый выпускник. Действовал нежно и деликатно. 

Спустя пять лет, когда я пришел на кафедру к Сергею Дмитриевичу, мне вспомнилась эта операция. Все мы, его ученики, вольно или невольно подражали ему, перенимая его прекрасную школу. С. Д. Терновский был ординатором у знаменитого хирурга А. В. Мартынова. Работал под руководством замечательного русского педиатра Георгия Несторовича Сперанского и, наконец, более двадцати лет отдал Морозовской больнице рядом с Тимофеем Петровичем Краснобаевым, детским хирургом и туберкулезником. 

Сергей Дмитриевич собрал вокруг себя начинающих врачей, сумев привить им глубокую любовь к детям. 

Помню, как я вместе с моим будущим учителем ходил из палаты в палату. Пациенты - дети со всякими врожденными пороками, маленькие инвалиды с изуродованными ногами или руками. Они, казалось, смирились со своими увечьями, и, пожалуй, это было самое страшное. 

В одной палате лежала девочка. Она не могла ходить. Сергей Дмитриевич сказал: 

-Мы пока бессильны помочь ей. 

До этого дня я думал, что я уже достаточно опытный хирург и много переживший человек. Так вот, я не видел ничего ужаснее детей, которых жестокий недуг лишил возможности двигаться. Одним словом, из-за этой девочки я и стал, наверное, детским хирургом... 

"Тяжело в ученье..." 

Начало завтрашнего дня 

Медицина - одна из самых массовых профессий - требует и большого количества специалистов. Сегодня в СССР врачей больше, чем где бы то ни было в мире. Завтра их будет еще больше. И они должны быть лучше сегодняшних. Все ли мы - врачи, педагоги, руководители научных учреждений делаем для этого завтрашнего дня? Как учим мы свою смену? 

...Каждое утро в 8 часов я переступаю порог хирургического корпуса детской больницы имени В. И. Русакова. Начинается обычный день. Заглядываю в записную книжку. Что меня ожидает сегодня? Обсудить сложных легочных больных. Посмотреть прооперированных. Проверить, как подготовлены дети к очередным операциям. Успеть поговорить с аспирантом - у него что-то не ладится, а работа по существу завершена. Потом лекция. Заседание. Консультация в другой больнице. Еще заседание. В интервалах - ознакомиться с тезисами докладов молодежи к конференции. Узнать, каковы наши дела в министерстве. Вечером домой придут два диссертанта: один - наметить и обговорить план, другой - доложить результаты исследований. А перед сном прочитать статьи, присланные на рецензию, посмотреть новый журнал. Записать мысли, родившиеся за день. Подумать над очередной главой книги. 

О чем же все-таки главные мысли? О том, чтобы как можно лучше лечить детей. Кто этим занимается? Мои товарищи: три профессора, два доцента, ассистенты, заведующие отделениями и много молодых врачей. Возраст их от 25 до 28 лет. Это их руками выхаживаются дети. Они готовят их к операции и больше всего времени проводят с ними. Так получается, что успехи и радости, огорчения и несчастья в первую очередь связаны с нашей врачебной молодежью. 

В институте будущих медиков учили конкретным сведениям: определять признаки заболевания, понимать методы лечения. А теперь, когда они вступили в решающую пору своей жизни и им предстоит стать специалистами, они оказались в какой-то мере предоставлены самим себе. Впрочем, это не совсем точно. Каждый день проходят конференции, семинары, обсуждения, где формируется мышление врача. Приобретается профессиональный опыт. В сложных и спорных случаях рождаются этические принципы, нормативы поведения. 

Но достаточен ли темп подготовки подобного рода, типичной для большинства медицинских учреждений? Мне вспоминаются несколько молодых врачей, которые работали в меру своих возможностей и желания, но когда срок их занятий истек, - а в кипучей деятельности крупной клиники два-три года пролетают очень быстро, - то оказалось, что успели они значительно меньше того, что смогли бы, если бы усилия свои и волю подчинили хорошо сформулированной задаче. Очевидно, профессиональная подготовка молодого специалиста зависит не только от условий, в которые он попадает, но и от правильного понимания им своего назначения. 

Для жизни нашей страны характерна необыкновенная интенсивность всех процессов, связанных с обучением, культурным ростом и воспитанием молодежи. Школьников, студентов и их преподавателей волнует проблема того, что нужно сделать для получения наибольшего коэффициента полезного действия при выходе "продукции": речь идет о квалифицированных работниках - о людях, Понятно, что пересматриваются учебные программы, ибо наука прогрессирует настолько быстро, что вчерашняя программа зачастую не отвечает требованиям не только завтрашнего, но даже сегодняшнего дня. Много внимания в поисках уделяется методике преподавания, что в общем-то верно, так как только новая методика, новые педагогические приемы в состоянии обеспечить полноценное и экономичное усвоение современных проблем и дисциплин. 

И все-таки остается очень важный вопрос: как стать хорошим специалистом, какими путями движется молодой человек к намеченной цели? Коммунистическое завтра связано отнюдь не только с новыми открытиями науки и техники. Широкое приложение имеющихся уже многообразных достижений ко всем отраслям народного хозяйства, на мой взгляд, явилось бы вполне достаточной базой коммунистического общества. Другое дело - сознание людей и, в частности, нашей молодежи. Нередко общие платонические рассуждения о порядочности, активной деятельности входят в конфликт с их практической реализацией. Еще в школе человеку хорошо бы воспитать в себе одно из главных качеств - ответственность. В связи с этим мне хотелось бы сказать слово в защиту отличника. 

Первое письмо о воспитании. Школьник 

Зачем хорошо учиться? Кажется, на такой вопрос ответить просто: из хорошего ученика или студента с большей долей вероятности получится хороший специалист своего дела, к чему стремится каждый; ибо трудно поверить, что кто-нибудь всерьез собирается стать плохим инженером, врачом или актером. 

Но вот недавно мне довелось стать свидетелем спора, который по этому поводу вели ребята. Доводы их были убедительными, мнения - твердыми, а выводы... ошибочными. 

Поскольку мне в беседах с молодежью приходится обсуждать эти вопросы и они носят, если можно так выразиться, стандартный характер, по-моему, имеет смысл обсудить их и с читателем. Не настаивая на том, что мои соображения бесспорны, я полагаю, что вопросы эти приобретают значительно большее значение, нежели может показаться на первый взгляд. 

Приведу в сжатом виде обобщенное суждение ребят. Оценка педагога дело случайное и в общем-то в квалификации знаний имеет второстепенное значение. Экзамены - лотерея. Учиться старательно следует лишь по тем предметам, которые нравятся. Иметь сплошные "хорошо" или "отлично" просто стыдно. ("Что я, зубрила какой-нибудь!", "Терпеть не могу отличников!"). Здесь обычно упоминается серия биографий великих людей, которых в свое время за "неспособность" исключили из школы, что не помешало им стать тем,чем они стали. Более того, приводятся примеры из жизни знакомых или родственников, которые, вопреки незавидным успехам во время учения, не только получили образование, но занимают в своей области видные посты. Высказывается и такое мнение. Жизнь дома, в семье надоедает. Ни характер, ни воля при этом не воспитываются. Школу нужнобросать в восьмом классе, а потом идти на производство. Работа и общение с людьми труда дадут закалку, опыт. После чего можно будет опять взяться за учебу. 

Прежде чем разобрать подобные взгляды, отмечу, что большинство ребят, оказывается, неоднократно по этому поводу говорили со своими родителями. Но родительские доводы нередко излагаются в надоевшей и привычной форме, с такой горячностью и верой в собственную правоту, что в конечном итоге, кроме протеста и сопротивления, ничего не вызывают. А те же самые мысли, но преподнесенные каким-нибудь другом дома в шутливом или сухо деловом тоне, быстро и легко воспринимаются даже весьма уверенным в себе и скептически настроенным молодым человеком. 

Начну с конца. Ряд лиц, оканчивающих вуз, получают диплом благодаря вопиющему "доброжелательству" преподавателей и неправильной системе контроля знаний, иначе говоря, в результате либерализма экзаменаторов. Если можно было бы на первый курс институтов принимать на 20 - 30 процентов больше предполагаемого числа выпускников с таким расчетом, чтобы 15 - 20 процентов исключить после первого, 5 - 10 процентов - после второго курса в результате жестких и углубленных экзаменов, то в стране сразу улучшилось бы качество подготовки специалистов. А то мы хорошо учим, но плохо требуем. Исключенные из института найдут себе отличное применение в народном хозяйстве, гдене хватает значительной группы работников среднего звена. 

Однако освобождение от неспособных к высшему образованию лиц и отказ от получения образования ребятами, среди которых, возможно, имеются несомненно одаренные личности, - дело разное. Возникает общеизвестная коллизия, при которой люди, стремящиеся к учебе, не всегда наделены способностями, а способные не всегда наделены необходимой волей. Боюсь, что некоторые произведения молодежной прозы, в которых весьма романтически описываются похождения современного "мятущегося молодого человека", оказали не на всех предполагаемое авторами благотворное влияние. Соблазнительная схема, когда анархически настроенный индивидуал бросает учебу, на ходу переживает трагический роман с очаровательной девицей, боксирует с подонками и закаляет свой характер в непродолжительном, радостном труде, что завершается возвратом блудного сына в семью и институт, - она, эта схема, таит в себе серьезную угрозу. В талантливых повестях показан трудный и серьезный этап жизни, увлекательный по форме, что и прельщает наиболее слабовольных и малодушных ребят. А таких немало. Ибо дисциплина, воля и твердость духа - не только качества врожденные, но и приобретенные. С моей точки зрения, этот шаг - бегство от будничной и постылой учебы - малодушие и трусость, точнее - путь наименьшего сопротивления. 

Мы много пишем о том, что всякий труд в нашей стране почетен. Но приходится признать, что прогресс человечества обусловлен максимальным напряжением интеллектуальных сил, направленным на поиски нового во всех отраслях науки и производства, на совершенствование управления и организации. Прогресс связан с катализаторами общества - талантливыми и образованными людьми. А как отличить талантливого от бездарного? Только в интенсивном процессе учебы и работы. Следовательно, долг каждого молодого человека настойчиво и энергично проверять свои возможности: сможет ли он преодолеть трудный и почетный барьер - получить высшее образование? Дальше, в работе,раскроются лучшие качества, которые до этого ни окружающим, ни самому человеку не были ясны. В планомерной учебе, сознательном увлечении интересным предметом, в научном школьном или студенческом кружке столько трудностей и препятствий, что борьба с ними закалит и волю, и характер без романтической смены места жительства и друзей... 

А дальше, если согласиться с вышеизложенным, все становится гораздо проще. Браться за учебу после вынужденного перерыва трудно, а порой невозможно. В институт приходит новая смена, получившая высший уровень знаний, и конкурировать с ними нелегко. Очевидно, перерыв в учебе опаснее, чем кажется. 

Жизнь в семье? Лишенные ее - мечтают о ней. Имеющие - нередко страдают от властной требовательности или опостылевшей опеки родителей... Родителей мне трудно обсуждать, поскольку я сам к ним принадлежу. Но у меня имеются многочисленные примеры, когда ребята сумели взять под контроль свою "возрастную" обидчивость, инфантильный, а значит, временный эгоизм, и постарались понять одно - каковы в каждом случае побуждения родителей, "пристающих" с вопросами, "командующих" по пустякам, "волнующихся без причин" и многое другое. Нельзя не задуматься и над тем, что пройдет сколько-то лет и они останутся вообще без родителей, что им самим придется скоро стать родителями и переживать те же самые трудности со своими детьми. Эти ребята - те, кто дает себе труд об этом поразмыслить, - скоро и в жизни, и в особенности дома начинают себя чувствовать вполне на своем месте. 

Отрицательное отношение к отличникам не случайно. Среди них попадаются такие, для которых отметка больше значит, чем знания. Стремление во что бы то ни стало к хорошей отметке - признак первых ростков карьеризма, если оно к тому же лишено истинных увлечений и страстных привязанностей. Это даже на расстоянии легко почувствовать и, естественно, симпатии не вызывает. Но в общем-то подобных отличников немного. Я глубоко убежден в том, что большинство учащихся сочетают способности и трудолюбие. 

Пришло время обратиться к основному вопросу этого письма. Многолетний опыт показывает, что из числа "двоечников" и "троечников" нередко вырастают прекрасные специалисты. Особенно это относится к людям, фанатически влюбленным в какое-нибудь дело. Но чаще привычка все делать кое-как, по принципу "авось сойдет" рождает и психологию "троечника" - человека равнодушного, небрежного, ищущего пути полегче, а зарплату повыше. Опасность стать таким человеком кроется в желании все отложить "на потом". Ребята думают: "Вот подрасту, найду себе занятие по вкусу и буду отлично работать, стараться. И работа моя будет, как непрерывный праздник..." Такие случаи бывают крайне редко, если только вообще бывают. 

Вот, например, хирург хочет выполнить трудную или новую операцию. Сколько же он вынужден готовиться! Много читать. Не только по-русски, но и по-английски, и по-немецки (тот самый иностранный язык, к которому многие в школе относятся, мягко выражаясь, без нежности). Поэкспериментировать в морге. Пойти в виварий пооперировать на животных. Подумать относительно подходящего инструмента. Десятки раз все объяснить молодому врачу, который почему-то именно этого понять не может. И многое другое. А после всей колоссальной подготовки иной раз оказывается, что все было проделано напрасно и следует начинать сначала. Другими словами, чтобы получить удовлетворение от того рода деятельности, который выбран, необходимо прежде выполнить целый ряд неприятных дел, причем выполнить с максимальной аккуратностью, не меньше чем на "пятерку". 

Отсюда - вывод. С самого раннего сознательного возраста нам приходится приучать себя делать то, что не хочется и не нравится, но нужно, и делать это наилучшим образом. Вот здесь, в преодолении этой трудности, и воспитываются воля и характер. Отказ от этого преодоления - путь легкий, рождение психологии "троечника". 

Что же осталось еще? Отметка - есть дело случайное? Верно. Бывает, что и знающий человек не сумеет разобраться в трудном вопросе, а неучу повезет на "легком" билете. Но чаще все-таки каждый на экзамене получает по заслугам... 

Мне очень хочется быть правильно понятым. Не все в жизни сводится к высшему образованию. Но именно отношение к учебе влияет на дальнейшую эволюцию жизненных взглядов. Понятно, что отчетливее это видно на примере с вузом. Вместе с тем научно-технический прогресс предъявляет к человеку все большие требования. Число специальностей, где можно обойтись таблицей умножения, сокращается, и рабочему теперь нужна и высшая математика, и электроника, то есть само понятие "рабочий" претерпело серьезные изменения и не мыслится уже без фундамента тех или иных наук. 

Нашу молодежь ждет большая интересная жизнь, к которой необходимо хорошо подготовиться, что в первую очередь дается учебой. И не просто вообще учебой, а непрерывной ломкой характеров, изучением своих возможностей, скрытых качеств. 

Когда юноша или девушка оканчивают школу, то, естественно, возникает ощущение преодоления важного, решающего рубежа. Действительно, вслед за этим встает задача - выбрать себе специальность. Одни сразу начинают работать. Другие поступают в техникумы или вузы. Вот о них-то и пойдет речь. 

Вместо предполагаемого качественного скачка оказывается, что одна парта сменяется на другую. Изучаются новые, более сложные предметы, но психология школьника во многом остается прежней. Лекции, практические занятия, зачеты, экзамены - почти все, как было, только дисциплина не такая строгая. 

В свое время мы с товарищами увлеченно слушали лекции, когда лектор обладал ораторским мастерством или педагогическим опытом. Если материал преподносился "скучно" или преподаватель говорил невнятно, скороговоркой, а то и громко кричал (чего только не бывало), мы этим откровенно тяготились. Поскольку лекции были обязательными и посещение их строго учитывалось, мы читали беллетристику, писали заметки в стенгазету, играли в "морской бой", а отдельные энтузиасты - даже в шахматы. 

Совсем иначе получилось, когда после четырехлетней работы в качестве хирургов в Москве и на фронте мы вернулись для доучивания в институт, имея за спиной большой стаж, да и немалый уже жизненный опыт. Вот теперь каждая лекция профессора, даже если она читалась по бумажке, с плохой дикцией, была для нас откровением. В чем же дело?Возможно, что сознательное восприятие сложного клинического материала только тогда и реально, когда у тебя накоплен достаточный практический багаж. Но в этом случае речь идет не о вузовской подготовке, а об усовершенствовании специалиста. 

Очевидно, школярское отношение к занятиям в институте сразу после окончания школы и в ближайшее время в известной степени неизбежно останется. 

На протяжении 15 - 16 лет непрерывной учебы молодые люди обычно привыкают к представлению о своем главном долге - необходимости учиться. В остальном же у некоторых подсознательно или сознательно возникает ощущение весьма скромного числа обязанностей, но достаточного количества разнообразных прав. Не все эти права понимают одинаково. Общеизвестно право на образование, на оплачиваемое государством повышение квалификации, на отдых, на ознакомление с достижениями национального и мирового искусства причем за весьма невысокую цену и т. п. Все это хорошо, но недопустимо, чтобы рождался отчетливый потребительский взгляд на жизнь: как и что можно взять от родителей, от государства, от общества. 

Один недавний разговор произвел на меня тяжелое впечатление. Студенты - выпускники медицинского института - обсуждали вопрос о выборе специальности. Так у них получилось, что за годы обучения в вузе ни одна из них не успела их привлечь. "А может, податься в хирурги?" - спросил один. "Вот уж глупость, - ответил другой. - Ночные дежурства, ни днем ни ночью нет покоя, зарплата та же, а какая ответственность?! Уж лучше стать кожником. Назначил мази, отработал свое - и порядок!" Конечно, этот разговор не характерен, но он, бесспорно, симптоматичен. Среди молодежи есть ребята, отчетливо и раньше всего представляющие себе роль зарплаты в жизни человека. Не будем ханжами, вопрос этот серьезен, но худо, когда он становится вдруг доминантным у представителей самой гуманной профессии. 

Надеюсь, меня никто не заподозрит в том, что я считаю хирургию наиболее важной специальностью (хотя вообще-то в этом не было бы ничего удивительного). Все без исключения медицинские профили нужны и очень интересны. Речь идет о мере ответственности за пациента. Что ни говорите, а в этом отношении хирургии и связанным с ней наукампринадлежит особое место. 

Второе письмо о воспитании. Выпускник 

По представлению о своем будущем среди молодежи можно, кроме основной, правильно мыслящей группы, выделить два противоположных типа. Первый когда молодой человек сам не знает, чего он хочет. Присматривается. Выжидает. Выбирает. Иногда одно увлечение бездумно меняет на другое. А если он видит, что его товарищи уже достигли ощутимых результатов на избранном ими пути, и сам пытается что-то начать, оказывается - время упущено. Урок получен, но уже поздно. Второй тип - это человек, уверенный в себе, однако, увы, без достаточных оснований. В связи с этим мне вспоминается одна история... 

На протяжении десяти лет Эмма С. ежегодно сдает экзамены в медицинский институт. Она идет, надеясь на успех, но... Каждый раз ей не хватает 1 - 2 баллов. Об этом как-то рассказала "Комсомольская правда". В адрес газеты пришло много горячих и взволнованных писем, в которых я, по просьбе редакции, и должен был разобраться. 

Но чтобы написанное ниже было правильно истолковано, сразу оговорюсь, что никаких попыток примирить полярные точки зрения или занять удобную промежуточную позицию делать я не собирался. Согласитесь, что полезнее бывает выслушать не очень приятное, может быть, не идеальное мнение, с которым хочется спорить, но которое вызвано убеждением автора, основано на его личном опыте. 

Долгие годы я преподавал студентам и любил эту работу. Последние 15 лет занимаюсь усовершенствованием и специализацией врачей, другими словами, имею дело с тем "продуктом", в изготовлении которого еще недавно сам принимал участие. И, забегая вперед, должен признаться: мои симпатии не на стороне Эммы С. 

Всем хорошо известно, что один из серьезнейших вопросов в нашей стране в настоящее время - это вопрос о профессионализме. Представьте себе, что вас окружают дилетанты: учителя, врачи, журналисты... Первые - по бумажке читают свои предметы, сами не понимая их. Вторые - заглядывая в справочники и атласы, выписывают лекарства или копаются во внутренностях больного. Третьи - пишут так, что невозможно понять, о чем идет речь и для какой цели все это написано... Конечно, это преувеличение, но, как ни грустно, отдельные черты дилетантизма проявляются в деятельности перечисленных и других не названных здесь специалистов и влекут за собой разные весьма нежелательные явления: низкую производительность труда, плохое качество продукции, поздний диагноз, отставание там, где мы могли бы и обязаны быть первыми... 

Поскольку мы стремимся к тому, чтобы на любом посту - маленьком или большом - все были профессионалами, мы должны быть предельно требовательны к их подготовке. Вот почему я занимаю в этом вопросе крайнюю позицию. 

Первое, что меня поразило, - полное несовпадение взглядов в письмах читателей. Трудно ожидать, что они мыслят одинаково даже по такому, казалось бы, бесспорному случаю. У девушки есть призвание, горячее желание учиться, ей упорно не везет. И вот, наконец, в приемной комиссии мединститута "вечной абитуриентке" обещали помочь. Многие радуются и желают всяческих успехов Эмме С., героине этой истории, считая, что подобным людям, полюбившим свою профессию, но потерпевшим крах в осуществлении мечты, должны быть созданы особые, льготные условия приема в вуз. Одновременно высказывается мысль, что необходимо поставить "заслон на пути патологически одержимых, но недостаточно подготовленных кандидатов". 

Прежде чем изложить свою точку зрения, я обсудил эту проблему с близкой мне молодежью: студентами-медиками и операционными сестрами больницы, где я работаю. Среди них были совмещающие работу с учебой (причем некоторые попали в институт не с первого раза). Были собирающиеся поступать со второй или третьей попытки. И те, которые в институт вообще не стремились. 

Разрешите мне начать с этой последней группы словами читательницы, довольно четко сформулировавшей свою позицию. Нина А. сказала: "В институт я поступать не собираюсь. Не потому, что я считаю себя глупее тех, кто поступил. Наоборот, я, вероятно, во многих отношениях умнее их. И дело не в том, что я не смогу вызубрить предметы, которые требуются для поступления. Просто я довольно трезво и самокритично к себе отношусь. Я не люблю и не хочу мучить себя многими часами, днями и годами занятий. Возможно, у меня нет для этого и достаточной воли и настойчивости. Став врачом, я до конца жизни буду обязана постоянно учиться и заниматься. А мне вполне хватает 10 классов школы. Я вышла замуж. У меня есть семья, которой я хочу посвятить свою жизнь, хотя бы часть ее. Работу свою я люблю - она меня интересует и устраивает". 

Должен сказать, что не все в моей больнице с ней согласились. Многие сестры хотят и будут поступать в институт, полагая, что коль скоро предстоит трудиться в области медицины, то лучше работать врачом. Правда, ни одна из них не могла толком сказать, каким образом она будет готовиться, чтобы преодолеть трудный барьер хотя бы на этот раз. Создается впечатление, что их настойчивое желание не подкреплено ни знанием "правил игры", ни умением организовать свою подготовку. Начался сентябрь, но никто еще не приступил к занятиям. Иными словами, уже потеряна десятая часть оставшегося срока. 

Давайте договоримся, что я буду касаться в основном вопросов, которые зависят от самих абитуриентов. "Спасение утопающих - дело рук самих утопающих" приобретает здесь неожиданный смысл, ибо, как известно, тонут не те, кто совсем не умеет плавать, а те, кто не умел плавать достаточно хорошо и не рассчитал свои силы. Всем ли следует стремиться в вуз? Какова вероятность туда попасть? Можно ли правильно оценить свои возможности? Или проще сразу, на основании объективных и точных тестов, поставить себе безошибочный диагноз и подавать заявление в среднее учебное заведение или поступать на работу? 

Прежде всего уточним, какие "правила игры" имеются в виду, когда речь идет о высшей школе. 

Первое. Готовясь в вуз, каждый вступает в серьезное соревнование по условиям конкурса: столько-то очков проходного балла или столько-то человек на одно место, а следовательно, у абитуриента гораздо меньше шансов стать студентом, чем не стать им. 

Известно, что приблизительно половина выпускников средней школы идет работать, ибо средние и высшие учебные заведения не в состоянии принять всех желающих. Распределение выпускников между высшими и средними медицинскими заведениями определяется по сложному расчету, поскольку в последние поступают ребята после 8-го класса (их больше) и после 10-го сразу на второй курс. Многие девушки делают попытку пройти через фельдшерское или сестринское училище, чтобы позднее, пользуясь некоторыми привилегиями, попасть в вуз. Очевидно, этот расчет правилен. 

Возвращаясь к Эмме С., могу с уверенностью сказать: в любом случае ей не следовало работать в регистратуре. Путь в институт лежит через активную деятельность, где приобретается пусть более низкого уровня, но настоящий профессиональный и жизненный опыт. Нужно было кончать училище. Желание стать врачом подкрепить знаниями. 

Второе. Вопрос пола. Юношей, и скрывать это не приходится, принимают в институт более охотно, нежели девушек. По поводу этой "явной несправедливости" редакция также получила много писем. Действительно, как это ни грустно, но с девушками в медицине сложнее, чем с ребятами. Замужество, немобильность при распределении, уход с работы - временно и навсегда, если интересы семьи ставятся выше профессиональных, особенно когда позволяет материальное положение. Юноши в данном случае понадежнее. Отсюда следует лишь один практический вывод: вступая в экзаменационное соревнование, девушкам надо знать предметы не хуже, не так же, как ребятам, а лучше их. 

Третье. Культура. Общую культуру можно сравнить с разносторонней физической подготовкой человека. Поймите меня правильно, мне неприятны те отдельные развязные юноши и девушки, которые свободно рассуждают о современной музыке, живописи и литературе, но недобросовестно относятся к выполнению своего долга и которым поэтому нельзя доверять. Таких единицы. Но всегда, когда нужно выбирать между двумя кандидатами, один из которых более культурен, - именно ему отдается предпочтение. В сложной ситуации, в подготовке к следующему этапу на трудном жизненном пути, культурный человек будет обладать многими преимуществами и принесет бОльшую пользу. 

Прямое отношение к этому имеет разговор, который недавно произошел у меня с одним из наших ведущих специалистов по детским болезням, работающим на юго-востоке страны. Он рассказывал, как, занимаясь в аспирантуре у замечательного детского врача Михаила Степановича Маслова, переживал колоссальные трудности. Не зная толком не только иностранного, но даже русского языка, он ожидал от своего шефа принятых "поблажек": библиотечных дней, творческих отпусков и т. п. Но М. С. Маслов сказал ему: "Вам много труднее, чем другим. Для того чтобы стать хорошим врачом и ученым, вам придется работать больше всех. Вот и трудитесь, не думая ни о каких послаблениях. Ходитев музеи, филармонию. Растите не только вглубь, но и вширь!" Время показало, что опытный и мудрый педагог был прав. 

И, наконец, главное - четвертое. Знания. Их будут оценивать экзаменаторы. Но у вас ощущение, что вы способны стать врачом, или инженером, или архитектором, готовы к длительной, многолетней работе над собой. Ибо именно тем и отличаются выпускники высшей школы, что после окончания вуза они становятся специалистами, которые, хотят они того или нет, до самой смерти должны интенсивно и непрестанно учиться... 

Имеются ли точные тесты, по которым можно с достоверностью разделить потоки: одних - в училище, других - в институт? 

Если такие тесты более или менее ясны в искусстве, математике или спорте, то в медицине они сейчас отсутствуют. Да и нужны ли они вообще? Откровенно говоря, я в этом сомневаюсь. Медицина столь массовая область, а число ее профилей столь велико, что свое место в ней может найти почти любой человек. Около двух процентов населения нашей страны работает в медицине. Понятно, что к собственно врачеванию желательно допускать тех, кто любит людей и обладает достаточным уровнем знаний и культуры, чтобы не только лечить тело больного, но и влиять на его душу. 

Я твердо убежден в том, что каждый человек имеет свой "потолок". Есть люди, которым после 8-го класса трудно и не нужно учиться. Для других предел 10 классов. Иногда таких ребят протаскивают в вуз. Именно из них получаются плохие специалисты. Точно так же дальнейшие ступени любой послужной лестницы преодолеваются с разным успехом,будь то на поприще науки, искусства, организации производства и т. п. Однако человеческая природа настолько сложна, что не только окружающие люди или специальные тесты, но и сам человек уверенного прогноза составить не в состоянии. За исключением редких случаев выраженной дефективности, что не подлежит обсуждению... 

Как же быть? Как поступить выпускнику средней школы, который уверен в себе и не сомневается, что отметки, выставленные учителями, не отражают в полной мере ни его знания, ни его возможности? А желание у него имеется. Большое и серьезное. Вот теперь попробуем представить себе, что речь идет о спорте. Вам нужно преодолеть планку на высоте 180 сантиметров. Иначе говоря, получить проходной балл на экзамене в вуз. Как вы будете готовиться к этому "личному" рекорду? Составите точный график тренировок. Календарный план. Включите сюда разностороннюю физическую подготовку на разных снарядах. И будете упорно, не прерываясь ни на один день, трудиться. Я подошел к главной своей мысли. Вы прекрасно знаете, что в день соревнований все может случиться: плохая погода, волнение, непредвиденное недомогание. Чтобы обезопасить себя от неожиданного провала, вы будете на тренировках стремиться к тому, чтобы свободно преодолевать высоту не в 180, а 185 и 190 сантиметров. Не исключено, что вы на соревнованиях прыгнете еще выше. Но это уже неважно. Вам нужно быть твердо уверенным в преодолении 180-сантиметрового рубежа. Вот и все: просто перед поступлением в институт нужно знать предметы "на два балла больше мечты". А ведь большинство наших медсестер, не попавших по нескольку раз в вуз, честно сознались: "Я была недостаточно готова". Не могу я поверить, что человек, уверенный в своих силах, обладает такой невезучестью, что по 7 - 8 - 10 раз проваливается "случайно". Просто в его характере имеется чрезмерная толика смелости, несамокритичности или попросту переоценка своих сил. 

Нередко мне приходилось слышать споры о том, как военная служба может отразиться на перспективах поступления в вуз. Нет двух мнений, что поступать в институт сразупосле школы значительно легче, чем по истечении некоторого срока. Однако известный профессор-уролог Николай Евсеевич Савченко считает, что если человек прошел армейскую закалку, его можно и должно брать на работу в первую очередь, ибо в армии проявляются и утверждаются лучшие человеческие качества. Думаю, что он совершенно прав. 

Мне кажется, во всех случаях важнейшая формула успеха: "желание плюс знания". 

Третье письмо о воспитании. Студент 

Многие мои товарищи по работе убеждены, что экзамены - дело не обязательное, формальное и малопродуктивное. 

-Давайте на этом этапе не проводить экзаменов, - предлагали они мне. - Люди зрелые. Сознательные. Больше того, что они знают, все равно знать не будут. Да и занимались мы с ними не долго, лишь три месяца... 

Каждый раз меня огорчали просьбы такого рода, и я старался объяснить коллегам необходимость контроля, настоять на своем. Вероятно, к этому вопросу можно было бы не возвращаться, если бы он имел частное значение. Но все чаще меня спрашивают: "Убеждены ли вы в обязательности государственных и других экзаменов? Стоит ли мучаться? Какая польза от траты времени и нервов? Ведь нервные клетки не восстанавливаются!.." Ну что ж, поговорим на эту тему подробнее, тем более что она имеет прямое отношение к повышению профессионального уровня знаний. 

Представьте себе, что вы прочитали статью, в которой блестяще излагается и стройно аргументируется следующая мысль: государственные экзамены на финише обучения ввузе излишни. Они не нужны студенту. Зачем ему переживать полуторамесячный стресс?! О каждом выпускнике за 5 - 6 лет учебы все известно. Коль скоро троечник ответит хорошо, можно ему поставить "четыре". Или, как исключение, - поощрительную пятерку. Если отличник получит тройку, следует разобраться, почему это случилось, может быть,натянуть? Не жалко. Мы - преподаватели добрые! Ведь экзаменатору приходится или удовлетворять свое любопытство, или отыскивать то, что известно. И, наконец, главное.Один час "великого боярского сидения" членов Государственной экзаменационной комиссии (ГЭК) обходится в 1 - 1,5 рубля, или в миллионные суммы по стране ежегодно. Так стоит ли игра свеч? 

...Наступает конец учебного года. Последние дни весны, начало лета. Заключительная лекция. Никаких экзаменов, а сразу - выпускной вечер. Банкет. Молодые специалисты едут на каникулы. Или на дополнительную практику. А преподаватели... Впрочем, это не имеет значения. Интересы и тех и других настолько совпадают, что пора готовить проект приказа по Министерству высшего и среднего образования об отмене госэкзаменов и ликвидации ГЭК. Именно такая статья была опубликована в "Литературной газете". Принадлежит она перу профессора С. Ваймана из педагогического института г. Липецка. 

А если попытаться воспринять написанное без иронии? Всерьез? 

Неожиданная постановка вопроса всегда привлекательна. Разве можно себе представить завершение обучения в институте без финальных экзаменов? Все привыкли к мысли, что без них нельзя. Они необходимы. И вдруг высказывается революционная мысль, которая всем импонирует... 

Воспоминания о госэкзаменах у всех студентов сходны. Нервное напряжение, даже страх. Вдруг вытащишь билет, который не успел выучить. Или экзаменатор начнет выпытывать у тебя такие детали своего предмета, которые знает только специалист. А ты вовсе и не собираешься пойти по его стопам. У тебя другие интересы. Многие мечутся. Что спрашивают? Какой характер у членов ГЭК? Как нужно одеваться, чтобы избежать ненужных эмоций у профессоров? Но самое главное в том, что требуется запомнить такую уйму информации, которую лишь самые мудрые головы могут донести до дня экзаменов. Затем сразу же начинается зубрежка нового предмета, и он настолько вытесняет собой старый, что попытка вспомнить что-либо из сданного после завершения сессии вызывает лишь смех окружающих. 

Так, правда, для чего же вся эта ненужная и устаревшая затея? Стоит ли учить то, о чем приходится тут же забывать и что, вероятно, вовсе не потребуется? Чем дольше я задумывался над возможностью и целесообразностью отмены госэкзаменов, тем больше доводов рождалось в пользу полной и бесповоротной поддержки автора "Литературной газеты". 

Но в этот момент у меня возникло сомнение. Конечно, я не могу претендовать на универсальную точку зрения, ибо медицина обладает спецификой, которую невозможно распространить в полном объеме ни на одну другую дисциплину. В оценке значения экзаменов мне придется исходить из собственных представлений. Понятно, что они субъективны. 

Выпускные экзамены имеют своей целью повторить материал, если потребуется, доучить пропущенное, систематизировать его, а следовательно, закрепить знания. Получается необходимое перекрещивание: "по вертикали", когда воедино связываются представления о всех предметах с начала до конца, и "по горизонтали", когда медицина, многопрофильная и сложная, как шихта в доменной печи, сплавляется в единый сплав науки о человеке, его болезнях, путях их предупреждения и лечения. Не подумайте, что это лишь образ. Нет. Это точное определение, ибо такую "плавку" нельзя произвести ни раньше, ни позже. Момент расставания с институтом - оптимальный срок. 

На самом деле, полтора месяца запоминания громадного материала и умения четко изложить свои знания - труд тяжелый. Но скажите, разве перед лечащим врачом ежедневноне возникают такие же, а порой и более сложные задачи, на которые он должен ответить незамедлительно? И если сумел ответить, он молодец. А если не сумел, в этом не только его беда, но иногда и вина. Он не привык, не умеет, не любит перегружать себя излишним объемом информации и слабо себя контролирует. Так какие же основания лишать будущего специалиста своеобразной тренировки? Оставшись вначале один на один с собой, а затем с экзаменатором, он сумеет получить четкий ответ на вопрос: что же в конце концов он знает? Очень скоро этот же вопрос задаст ему жизнь. Нужно ли отказываться от репетиций перед спектаклем? Их не избегает даже самодеятельность. А мы ведь готовим профессионалов! Но этого мало. 

В процессе тяжелейшей экзаменационной подготовки сам студент меняется. Понятно, что настоящее его превращение в специалиста происходит потом, при непосредственном контакте с больным. С тем, за которого он несет единоличную и полную ответственность. И все-таки во время госэкзаменов психология выпускника уже иная. Тот, кто понимает, что этот экзамен последний и главный, постарается связать в прочный узел свои знания. 

Почему-то у нас порой не уделяется достаточного внимания этому, с точки зрения психологии, довольно очевидному факту. Подобно тому, как аспирант в процессе работы над диссертацией превращается в научного работника, а сам процесс защиты закрепляет эту финальную стадию, точно так же государственные экзамены, при правильной их организации, призваны произвести некоторое качественное изменение в бывшем студенте. 

Представьте себе насыщенный раствор. Добавляется ли в него капля вещества, или изменяется температура, как вдруг начинают образовываться кристаллы. Качественно другое состояние. Госэкзамены - это толчок в становлении новых свойств студента, после которых он мыслит иначе, чем еще полтора месяца тому назад. 

Приведу пример, многому меня научивший. На госэкзаменах по терапии мне достался билет "Язвенная болезнь желудка". Профессору, известному терапевту, я сказал, что нашести кафедрах мединститута язвенная болезнь нам излагалась по-разному и я постараюсь рассказать о ней так, как представляю себе, по совокупности, что ли, сведений. Он выслушал меня. Задал несколько вопросов и сказал: "Нужно, чтобы мне вы отвечали только то, что услыхали на нашей кафедре". И поставил пятерку. Но не "пятерку с отличием", которую в то время ставили за лучший ответ. Поначалу я был огорчен: за что? Но позже понял, что, оставляя в стороне интересы учащихся, невозможно на кафедрах, руководимых разными учеными, ввести полную унификацию всех диагностических и лечебных приемов. Вероятно, врач должен знать обо всем понемногу, но безупречно знать хотя бы одну, главную схему. 

Экзамены служат своеобразной проверкой умения применить весь объем знаний в необходимом случае. Изобразим этот объем в виде мишени. Серия кругов, вписанных один вдругой. В центре - черненькое яблочко. Знания, заключенные в это яблочко, нужны ежечасно, ежеминутно. Дальше, к периферии - реже. А по самой периферии, там, где тройка, двойка и единица, - совсем редко. Во время выпуска, и в этом трудность для студента, зачастую в его голове равное место занимают сведения, которые лежат и в центре мишени, и по ее краям. Вот здесь и кроется главное отличие, допустим, врача от фельдшера. Фельдшер знает часть того, что расположено в центре. И только. А врач должен знать все. И уметь быстро отличить главное от второстепенного. Умение это он проверяет на госэкзаменах. И только на них. 

Таким образом, по моему мнению, государственные экзамены абсолютно необходимы при условии, что они не будут носить формально-парадного характера. Ибо перед ними ставятся в общей системе подготовки молодого специалиста совершенно определенные, конкретные задачи. 

Сравнивая в зарубежных командировках систему образования и подготовки молодых специалистов у нас и в других странах, я не мог избавиться от ощущения стандартногопротиворечия. Накопилось много наблюдений, что мы учим гораздо лучше. Более глубоки и серьезны наши лекции и практические занятия, насыщеннее общеобразовательнаяподготовка. Лаконичнее учебники. А вот многоопытные и строгие педагоги становятся мягче и ласковее допустимого на экзаменах, подчиняясь укоренившемуся лозунгу: не теперь же резать студента! Никому не приходит в голову мысль: а где мы были раньше? И если приходит, то лучше о ней не упоминать. Либерализм госэкзаменов стал явлением узаконенным... 

Иная картина за рубежом. Начиная с первого экзамена на первом курсе студент попадает в жесточайшие тиски. С него спрашивают во много раз больше того, что объяснялось, и зачастую больше того, что написано в толстых учебниках. Экзамен длится 2 - 3 часа, и студент имеет возможность продемонстрировать свои знания в очень широком объеме, ответив не на один десяток точно запрограммированных вопросов. А если не имеет, значит он сам доказал, что учиться в вузе ему не под силу. Рожденный конем не обладает силой слона. Каждому свое. Нетрудно заставить студента сидеть на лекции, где он будет читать детективные романы. Это проще, чем организовать правильную и четкую систему экзаменов. И нет ли здесь сходства с производством? Только на тех предприятиях, где введена жесткая система технического контроля, качество продукции удалось поднять до требуемых пределов. 

Каково же, в конечном счете, мое отношение к выступлению "Литературной газеты"? В таком виде, с такими целями, как она описана в статье, полезность госэкзаменов более чем сомнительна. А если технику экзаменов изменить? 

Но тогда возникает серия более важных вопросов. Не пришла ли пора очень четко, на уровне современных научно-методических требований, сформулировать цель государственных экзаменов в строгой зависимости от профиля данного института? Определить конкретные задачи, стоящие перед экзаменаторами и выпускниками? Не исключено, чтотакой подход наложит отпечаток на преподавание ряда дисциплин на протяжении всего курса. Поновому решится, какие именно предметы вынести на госэкзамены, а какие оставить для сессий. И еще. Вероятно, существуют отдельные вузы, в которых не только допустимо, но и целесообразно вовсе отменить госэкзамены. Вопреки написанному выше. Но это уже другая тема. 

Никто, кроме тебя самого 

К чему стремиться? 

Молодой врач почти с любыми задатками и качествами может найти в медицине применение своим способностям, а следовательно, и найти удовлетворение в работе. Последний фактор имеет колоссальное значение: ведь интересная работа, даже если она моментами сопровождается тяжелыми переживаниями, - одно из наиболее важных, а то и самое важное требование в жизни. 

Для человека равнодушного одинаково спокойное существование возможно и в бухгалтерии, и во врачевании. Регистрация крупной растраты государственных средств или гибель ребенка в том или другом случае при некоторой дозе профессионализма не будут мешать однообразному течению его будней. Однако для врача основная задача - воспитание в себе душевных качеств, полярных равнодушию. Коль скоро врач в этом преуспел, каждая трудность, ошибка, просчет явятся для него воистину несчастьем, что, в конечном итоге, имеет последствия, не нуждающиеся в пояснении. 

Объективные условия, в которых будущий специалист начинает свой жизненный путь, бывают различными. Возможны крайние варианты: от современной напряженно работающей клиники, подлинной кузницы здоровья и в то же время настоящей "фабрики кадров", до небольшого коллектива, где несложившиеся личные отношения плохо сказываются натворческом росте ординатора. Но всюду - ив сильном, и в слабом медицинском учреждении формирование врача зависит от его правильной активной оценки своей деятельности, ибо именно в начале трудовой биографии складываются привычки, инерция поведения, отношение к своим обязанностям. Просчет на этом раннем этапе может наложить отпечаток на всю последующую судьбу человека. А потому молодому врачу-хирургу в первые же годы желательно, не теряя времени, а следовательно, напряженно трудясь, практически проверить в рамках избранной специальности главные свои возможности. Речь идет о врачевании, оперировании, литературной и исследовательской работе, преподавании, организаторской деятельности, поведении в обществе, в коллективе. 

Ограничусь этими, по моему мнению, наиболее существенными положениями. Условимся только, что в такой же мере, как ребенку невозможно научиться ходить лежа, так и врачу невозможно испытать свои силы, если много и упорно не заниматься, стараясь во всем достичь совершенства. 

Врачевание 

Начнем с того, что врач должен быть человеком интеллигентным. Оставляя в стороне общеизвестное значение этого слова, напомню, что первоначальный смысл латинского "интеллигентус" - понимающий. Стремиться постигнуть всю сложность жизни и свое собственное в ней место, работать на благо общества, а не прозябать за его счет - все это, по-моему, качества интеллигентного человека. 

Как это утверждение ни банально, но каждый врач должен любить людей и обладать высокоразвитым чувством, которое хорошо определяется старым, вышедшим ныне из обихода термином - милосердие. Нам, детским хирургам, важно уметь почувствовать все то, что ощущает маленький пациент, оторванный от привычной обстановки, от родителей. Наверное, сильнее всего чувство страха. А для этого надо представить себе, что вот так, оторванный от тебя, среди чужих людей лежит твой ребенок. испуганный, больной, одинокий. Тогда появится забота, внимание, ровный и спокойный тон, а главное, приветливая улыбка и ласковое слово - аргументы более веские, нежели принесенный в кармане леденец. Впрочем, и он иногда полезен. 

Среди принципов врачевания в детской хирургии особо выделяются два. Первый - необходимость понять характер ребенка. Кстати, при небольшом желании это значительно легче, чем понять характер взрослого. Ребенок еще не научился скрывать свои чувства, он весь как на ладони. Знание характера поможет не только общению и контакту с ребенком, но и влиянию на него в трудные минуты. 

Например, одна из наиболее сложных проблем нашей специальности установление диагноза. Новорожденный и грудной ребенок не в состоянии рассказать о своих ощущениях и изложить свои жалобы. Общение с таким пациентом - дело трудное. "Типичная ветеринария", - сказал один из наших молодых ординаторов. И он был не так уж далек от истины, хотя выразился грубовато. Дети постарше боятся врача, склонны согласиться с ним, лишь бы он скорее ушел. "Здесь больно?" - спрашивает врач. "Да, да", - охотно соглашается ребенок, хотя болит совершенно в другом месте. Ребята еще более старшего возраста, не понимая опасности заболевания, но страшась операции или неприятной процедуры, просто лукавят. Зная, что при аппендиците живот болит справа, они нередко "очень искренне" заявляют: "У меня животик болит вот здесь (слева), а вот здесь (справа) никогда и ни чуточки не болит". Именно в этих случаях важно знать характер маленького человека и войти с ним в хороший деловой контакт. 

Второй принцип - никогда не обманывать доверие ребенка. 

До сих пор у меня стоит перед глазами сцена, которая произошла много лет назад на лекции по кожным болезням. Женщина-врач демонстрировала нам больную девочку. 

-Повернись-ка спинкой, - сказала она, - я тебе ничего делать не буду. 

А затем быстрым и ловким движением сорвала марлевую салфетку, прилипшую к большой язве на спине. Нас сразу оглушил и вид этой отвратительной язвы, и громкий крик испуганной девочки. Я хорошо помню, что острее всего тогда почувствовал обиду: зачем же ее так ни за что обманули? И хотя сейчас мне ясно, что лектор не была педиатром и не имела времени на длительные уговоры ребенка, который наверняка начал бы плакать, но это не уменьшает жестокости ее поступка. 

...К сожалению, система клинических учреждений такова, что Существует целая иерархическая лестница - ординатор, старший ординатор, заведующий отделением, ассистент, доцент, профессор, - представители которой направляют ведение больного, иногда входя в противоречие друг с другом. Здесь для лечащего врача возникает опасность утраты инициативы. Польза для дела подчас оказывается минимальной, вред есть всегда. А когда ординатор твердо знает, что он один отвечает за больного, он сам читает литературу, сам планирует обследование, сам готовит ребенка к операции. И лишь исчерпав собственные возможности, обращается за советом. При этом может оказаться, что молодой врач ориентирован в последних данных не хуже, а лучше своих старших и даже самых старших коллег и им, в свою очередь, надо набирать темпы. 

Еще одна сложная проблема - выхаживание оперированного больного. Бывают случаи, когда легче прооперировать ребенка, нежели выходить его. Яркий пример - проведение трахеотомии (вставление трубочки в дыхательное горло через небольшой разрез) у младенца, когда его судьба непосредственно зависит от правильности и тщательности последующего лечения. 

Моральное право на операцию хирург получает не только потому, что он в деталях изучил ее ход или обладает ловкими пальцами. Все зависит от того, как он сумеет подготовить больного, определить показания к операции в конкретной обстановке (специализированная клиническая или общехирургическая районная больница), хорошо ассистировать, а главное - благополучно довести ребенка до выписки. В это понятие входит знание всех послеоперационных осложнений, способность их предупредить и рано диагностировать, оказать экстренную помощь. Сведения эти самым скрупулезным образом передают дежурным палатным сестрам, что непосредственно входит в обязанности лечащего врача. Трагические ситуации совершенно стандартно возникали в случаях, когда лечащий врач пренебрегал своими обязанностями, сам литературу не изучал, персонал не инструктировал, а ведущему хирургу, по естественным причинам, ничего не говорил. 

Как-то ребенку после операции было назначено постепенное, на протяжении суток, вливание жидкости. Лечащий врач аккуратно записал в историю болезни дозу раствора, но не указал темпа вливания. Молодая сестра не была осведомлена об опасности, и уже к середине дня ребенок получил полностью всю порцию. Состояние его ухудшилось. Хорошо, что во время вечернего обхода опытный хирург быстро во всем разобрался и принял соответствующие меры. Лечащий врач был строго наказан. 

Иногда мы забываем о необходимости вызывать в больных или их родителях чувство уважения к себе. Прекрасно написано у Гиппократа о внешнем облике врача, который должен быть спокоен и приветлив, скромно и хорошо одет и пр. Ведь пациент испытывает сомнение, видя чрезмерно молчаливого или чрезмерно болтливого доктора, одетого ультрамодно или безвкусно и небрежно. У меня создается впечатление, что, несмотря на прогресс науки и новые мощные лекарственные средства (антибиотики, гормональные препараты и др.), современные медики порой помогают больному меньше, чем наши предшественники лет 30 - 50 назад. Внимание к человеку, индивидуальная забота, неторопливость - все это внушало доверие к советам врача и мобилизовывало внутренние ресурсы больного, его волю, силы, а поэтому зачастую приводило к значительному успеху. 

Это одна сторона вопроса. А другая - отношение к молодому ординатору в коллективе. Если он добросовестно и четко выполняет свои обязанности, все, начиная с младшегоперсонала, думают одинаково: "Ему можно верить". Значит, все будет им сделано хорошо. О неясном или непонятном он спросит. Запишет аккуратно и именно то, что было на самом деле. И многое другое. К сожалению, бывает и наоборот. Есть врачи, которым не верят или, в лучшем случае, не доверяют. Почему-то прямо о таких людях говорить не принято. А зря! 

Странно, но мысль о доверии или недоверии из подсознательного отношения к человеку в практической работе часто перерастает в отчетливую и жесткую характеристику,которую коллектив дает врачу, особенно когда речь идет об ответственных процедурах: "Нет, Сидорову не нужно этого поручать, не потянет". И дело не в том, что Сидоров недостаточно умен или безграмотен. Имеется в виду именно такой склад характера человека, при котором на него нельзя положиться. 

На фронте в нашем госпитале работал доктор - высокий, полный, красивый блондин. Он соглашался выполнить любое распоряжение, сопровождая согласие чем-то наподобие современного "будьсделано". Забыв, напутав или допустив ошибку, он смотрел вам прямо в глаза, огорченно говорил: "Виноват". У меня было такое впечатление, что в детстве его очень любила и баловала добрая тетя. Хотя, возможно, никакой тети и не существовало. 

Я убежден, что "психологию троечника" в работе можно и нужно ломать. Один-два раза показать такому человеку, что все без исключения видят и знают его безответственность, в медицине совершенно недопустимую. И, главное, высказать уверенность, что при некотором желании и старании он в основном в состоянии выполнить свое дело добросовестно. Постоянный контроль и наблюдение, а иногда и подчеркнутое доверие могут способствовать изменению его характера. Понятно, если такое доверие не угрожает здоровью пациента. 

Хочу еще раз подчеркнуть, что под врачеванием понимается привлечение всех возможностей, чтобы подчинить их одной цели - излечиванию больного. Оно требует от специалиста отдачи всего себя без остатка, и если он не способен на это, то лучше уж ему заняться препаратами, приборами или чем-то еще. 

ХОРОШИЙ ВРАЧ 

Почему-то у нас принято благодарности и прочие виды поощрения приурочивать к праздникам. В общем-то ничего плохого здесь нет, да и праздничное настроение повышается. Однако во время войны поощрения и награды у нас в медицинской службе зачастую были результатом конкретных заслуг или подвигов. И в этом есть известная логика. Вспомнил я об этом вот по какому случаю. Из недавнего мирного прошлого. 

Мальчик лет шести качался в своем дворе на полутонной бетонной плите и, потеряв равновесие, упал. Его партнер испугался и спрыгнул. Плита придавила мальчика. По счастью, неподалеку был его дедушка, сильный и энергичный человек. Он взял ребенка на руки и быстро доставил в ведомственную больницу, к которой был прикреплен. Прошло совсем немного времени, когда меня привезли в хирургическое отделение. Мальчик был плох. Пульс едва улавливался. Шок. Внутреннее кровотечение. Служба анестезиологии и реанимации была там поставлена наилучшим образом, но опыта в работе с детьми у них не было. Я решил пригласить нашего старшего анестезиолога Валерия Б., тем болеечто мальчик страдал бронхиальной астмой и можно было ожидать осложнений. 

Не буду пересказывать деталей. Отмечу лишь, что у мальчика оказалась редкая травма: отрыв брыжейки от кишечных петель в трех местах. Операция прошла благополучно. Кровопотеря была восполнена. А наш анестезиолог остался ночевать у ребенка в ожидании неприятностей, которые не преминули возникнуть. 

Пришлось привезти "парилки", создающие высокую концентрацию пара во вдыхаемом воздухе, ввести почасовое наблюдение, менять лекарства. Трижды в день мы собирались на консилиумы. А Валерий трое суток прожил в одной палате с ребенком, коррегируя с товарищами назначения и процедуры. 

Когда мальчик выписывался здоровым домой я попросил по-хорошему отметить работу анестезиолога. Приказ министра здравоохранения был сформулирован так: "Благодарность за самоотверженное выполнение врачебного долга". Что в общем-то и правильно. Добавим к этому: при высоком профессиональном уровне работы... 

Оперирование 

В понятие "золотые руки" нередко вкладывают некое врожденное свойство, ниспосланное как неожиданный и щедрый дар природы. Действительно, есть хирурги, которые хорошо оперируют, не очень задумываясь над тем, как они этого достигают. Точно так же есть люди, которые поют, как птицы, свободно, легко и красиво. Но я твердо убежден, что если в пении врожденный анатомический субстрат может иметь решающее значение, то в хирургии искусство оперирования рождается столь своеобразными и сложными путями, что стать хорошим хирургом могут многие, любящие свое дело и обдуманно работающие над совершенствованием технического мастерства. 

Развитие ловкости и гибкости пальцев или, как мы говорим, пальцевой техники необходимо в выполнении узловых деталей операции: рассечение тканей, остановка кровотечения, наложение швов, вязание узлов и др. Некоторые молодые хирурги считают, что всему этому можно учиться или "доучиваться" во время операции, на больном, что и безнравственно, и порочно. 

Примечателен пример знаменитого французского хирурга Тьери де Мартеля, который дал слово сделать первую операцию у человека, когда он овладеет хирургической техникой не хуже, чем его квалифицированные коллеги. Слово свое он сдержал. Далось это ему ценой упорной работы в морге, виварии, упражнений с инструментами и т. п. Небезынтересно вспомнить, что де Мартель был патриотом, беззаветно любившим свою родину. В 1940 году, в день, когда немцы входили в Париж, он покончил жизнь самоубийством, будучи не в силах примириться с этим. 

Ошибочно думать, что хороший хирург и хороший техник - разнозначные понятия. Но если второе возможно без первого, то первое невозможно без второго: настоящий хирург не может быть плохим техником. В детской хирургии овладение оперативной техникой приобретает особое значение. К этому я еще вернусь. 

И все-таки, чтобы стать мастером своего дела, не начинают с приобретения технических навыков. Нет, работу ведут параллельно: изучение топографической анатомии, оперативной хирургии, особенностей оперативной техники у детей, составление операционной бригады, планирование вмешательства и др. Но все перечисленное влечет за собой вдумчивый подход, многочасовые упражнения. 

Лучшей школой хирурга является неотложная хирургия и амбулаторно-поликлинический прием. Неожиданные задачи, сложные ситуации, моральная ответственность - все это способствует быстрейшему формированию полноценного специалиста. Очень полезны дежурства и работа в поликлинике или травматологическом пункте, выезды в районы ит. п. 

В настоящее время, когда многопрофильная интенсивная терапия и выведение из критических состояний осуществляются в отделении реанимации, нельзя себе представить ассистента, который не поработал бы в этом отделении хотя бы с целью знать его возможности, диагностические и лечебные методики и принципиальные установки. 

Очень интересны мысли С. С. Юдина о творчестве хирурга, который, готовясь к операции и выполняя ее, должен сочетать в себе качества портного и столяра, архитектора ислесаря, скульптора и художника. Проведение каждой современной операции требует от хирурга качеств незаурядного организатора. В этом отношении крупную реконструктивную операцию можно сравнить с заключительным актом сборки машины, когда результат является следствием усилий большого коллектива. Точность действий каждого из его членов обуславливает качество продукции. Правда, оперирующему хирургу здесь принадлежит своеобразная и индивидуальная роль. 

В подготовке к операции, кроме чисто технических задач, большое значение имеет психологическая сторона. Приведу пример, который моим коллегам может показаться весьма субъективным. Хирург при планировании операции, особенно большой или новой, стремится предусмотреть возможные отклонения, опасности, ошибки или упущения. Сам я перед сложной операцией обычно мысленно шаг за шагом прохожу все ее этапы. При этом зачастую мне приходится составлять схему, план вмешательства, делать зарисовки. В процессе такого обдумывания по принципу "что будет, если..." оказывается, что кое-какие мелочи были забыты, некоторые детали недостаточно ясны. Но мне хорошо известно, что в быстром темпе оперативного вмешательства мелочи и детали способны неожиданно перерасти в острую проблему. А размышлять там уже некогда. Известный летчик-испытатель М. Л. Галлай отлично описал свои ощущения в полете, во многом сходные с теми, которые испытывает хирург. Тем более в случаях, когда он выполняет данную операцию впервые. 

Такой "мозговой" подход может раздражать отдельных многоопытных специалистов, у которых отточенная техника и укоренившийся автоматизм движений в трудный момент срабатывают на пользу больного. И все-таки я глубоко убежден, что наилучший результат получается тогда, когда хирург стремится сочетать сознательно отработанное техническое мастерство с неустанным обдумыванием всех деталей хорошо подготовленной операции. 

Трудно мне передать существо этого процесса обдумывания хода операции, но он значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я сказал бы, что это попытка мыслить не фактами, не картинами, а действием, причем наиболее ярко и красочно, а не в обычном черно-белом варианте. Когда в воображении сливаются цвета, запахи и движение, именно тогда хирург в полной мере может себе представить максимум того, что произойдет. 

...Молодому врачу свойственно, безотносительно от желания, подражать своему шефу. Чем больше уважение и любовь к нему, тем подражание сильнее. Этот психологический фактор имеет немаловажное значение в стадии ученичества, а затем и в формировании школы. Недаром по "почерку" и поведению хирурга можно узнать, чей он питомец. Это явление скрывает в себе положительную и отрицательную стороны. 

Положительная - в заимствовании высокого мастерства. Отрицательная - в ограниченности этого мастерства одним индивидуумом, шефом. Следовательно, молодой специалист должен использовать опыт многих и разных хирургов, перенимая лучшее. Как хороший хозяин или трудовая пчела, которые все полезное несут в дом, он свои счастливые находки и наблюдения отдает клинике. Здесь годится все: организация работы и детали техники, применение современной аппаратуры и способ стерилизации перчаток. Трудно себе представить ведущего хирурга, если только он не страдает самовлюбленностью или глубоким склерозом, который с благодарностью не воспримет любое новое для него, но полезное для дела предложение. 

Понятно, что подражательство и заимствование не есть этап в жизни хирурга; это способность на протяжении всей своей жизни выбирать лучшее и отбрасывать укоренившиеся, милые сердцу, но недостаточно эффективные приемы и привычки. Именно таким образом создается собственный стиль работы. Индивидуальные черты характера накладывают отпечаток на планирование операции, на расстановку бригады, на каждое движение, на темп и смену ритмов, на использование тех или иных инструментов и многое другое. Рождение собственной манеры оперировать свидетельствует о наступлении зрелости хирурга. 

Что же все-таки основное в хирургическом мастерстве? Наблюдая в свое время операции С. С. Юдина, я не мог понять, в чем их необычайное эстетическое влияние и профессионализм. Лишь позднее, когда кончилась война и С. С. Юдин после долгого перерыва вернулся в Москву, я вновь на одной из операций подумал об этом, и ответ пришел сразу,в очень конкретной форме: совершенная операция - когда хирург не делает ничего лишнего, а только абсолютно необходимое. Если не ошибаюсь, А. П. Чехову принадлежит определение изящного как отсутствие всего лишнего. Скорее всего, этому может соответствовать современный термин - лаконизм. Вот конечная задача, которая решается упорным трудом и постоянным обдумыванием того, что предстоит выполнить. 

Руки хирурга 

Прошло то далекое время, когда опытные психологи или проницательные детективы вроде Шерлока Холмса могли определить род занятий человека по мелким, но убедительным штрихам. Ни в одежде, ни в поведении сегодня зачастую не найдешь примет профессии. Разве что в отдельных случаях те или иные предметы верхнего платья, манера себя держать и интонации голоса нет-нет да и выдадут своего хозяина. Впрочем, как правило, он этого не скрывает... 

Наверное, именно поэтому художник, рисуя портрет хирурга, ищет дополнительных аксессуаров: соответствующей медицинской обстановки, белого халата, шапочки. Но более всего его интересуют руки. Он старается именно в руках, том главном рабочем аппарате, который и проделывает чудеса исцеления, найти выразительный материал для воспроизведения на полотне. Увы, далеко не все, даже крупные хирурги обладали внешне "выразительными" руками. Громадные и маленькие, широкие и узкие, красивые и уродливые - их объединяла сила и гибкость пальцев, которые обычно сразу и не примечаются. Для этого нужно побывать на операции. Их чистота. Короткие, всегда аккуратно подстриженные ногти. Впрочем, мой учитель Николай Наумович Теребинский каждые три-четыре дня обрезал ногти с помощью очень острого скальпеля. Он считал, что ножницы разминают края, а скальпель создает идеальный торец ногтя. Такую руку легче привести в состояние стерильности. 

Позднее, когда мне довелось накопить наблюдения за оперативными приемами хирургов, которым я ассистировал на операции, определились и их индивидуальные качества,и то, что их в конечном счете роднило. 

У Н. Н. Теребинского была сильная, длинная кисть с утолщенными, как обычно у пожилых людей, суставами пальцев. Движения его были поразительно будничны и неэффектны. Работал он быстро, но не суетливо. Одним широким разрезом рассекал кожу, подлежащую клетчатку и сухожильное растяжение (апоневроз) живота, не повреждая брюшины. Нас,молодых хирургов, поражала точность расчета давления на скальпель, позволявшая проникать на заданную глубину в пределах долей миллиметра. Чувство ткани у него было совершенным, где бы он ни работал - на мягких тканях или костях. Пилой и долотом он владел, как профессионал. Н. Н. Теребинский рассказывал, что, полюбив лодочные прогулки, построил своими руками от киля до грот-мачты большую парусную яхту. Лишь паруса были в муках сшиты Надеждой Евгеньевной, его женой... 

Во время войны в Москву приехал Андрей Гаврилович Савиных. Во II Таганской больнице он оперировал больного с раком нижней трети пищевода и входа в желудок. Операциюон выполнял через брюшную полость с помощью инструментов, сконструированных им самим и вызвавших наше изумление. Эти длинные инструменты служили как бы продолжением его ловких и красивых рук. Точность швов, накладываемых с помощью длиннющего иглодержателя, была безукоризненной. Делал он все медленно, но каждый завязанный имузел был абсолютно надежен. 

На фронте хирурги оперировали по-разному, в соответствии с полученной школой. Операции М. Н. Ахутина мы воспринимали как праздник. Он понимал огнестрельные раны лучше, чем многие академические светила. Движения его рук были уверенные, размашистые, быстрые. Он не боялся кровотечения. Однажды кровь брызнула из крупного сосуда. Никто не успел опомниться, а Михаил Никифорович уже зажал сосуд пальцами, и во второй руке неизвестно откуда появился кровоостанавливающий зажим. Еще мгновение, и кровотечение было остановлено... - За одиннадцать лет совместной работы с Сергеем Дмитриевичем Терновским мы, его сотрудники, невольно фиксировали в памяти каждый егожест во время операции. Изящные руки его самой природой были предназначены для детской хирургии. Сергей Дмитриевич действовал удивительно нежно и деликатно, легко и быстро орудуя узеньким пинцетом или маленькими ножницами. В дни XXV Всесоюзного съезда хирургов Сергей Дмитриевич демонстрировал операции, которые вызвали восхищение делегатов своей ювелирностью и элегантностью. 

Профессор Б. А. Петров - один из учеников С. С. Юдина. Операцию искусственного пищевода он делал мастерски. Крови во время вмешательства не было, как будто разрезы проходили в бессосудных зонах. Движения Бориса Александровича были чрезвычайно экономны. Казалось, что из всех вариантов каждый раз он избирает наиболее простой. Когда иглодержатель поворачивался в его кисти, то конец иглы, подчиняясь твердой воле, на мгновение застывал перед кишечной стенкой, затем погружался в нее, скользя два-три миллиметра в заданном слое, и появлялся наружу именно там, где его ожидали. Каждый стежок был аккуратным, а линия шва в целом - ровной и красивой... Помогая Б. А. Петрову, мы невольно любовались - такой четкой и безупречной была его техника. 

Существовала еще одна примета, общая для многих хирургов. Но и она в последнее время исчезает. Расскажу о ней подробнее. 

Главный врач Русаковской больницы Виктор Алексеевич Кружков небольшого роста, широкоплечий, неизменно улыбающийся, слегка надушенный хорошими духами - был настоящим детским врачом. В любую погоду, летом и зимой он мелкими, но энергичными шагами, без пальто, переходил из одного здания в другое на нашей обширной территории. Кожа его лица была тонкой и удивительно нежной, как у ребенка. Втайне он этим гордился, и когда ему говорили, что он выглядит "как херувим", то Виктор Алексеевич самодовольно отшучивался: "Что мал, что стар..." Лет ему было около семидесяти, а физических сил и бодрости - хоть отбавляй. Руки у него тоже были приметные. Маленькие, красивой формы, но кожа шелушилась, плотные корки чередовались с бело-серыми площадками и розовыми участками. 

Вскоре после массового внедрения в больницы рентгеновских аппаратов хирурги, оказывающие помощь детям с переломами, поняли, что во многих случаях гораздо проще, быстрее и легче неправильное положение кости исправлять непосредственно под контролем экрана. Понятно, что даже при хорошо выполненной анестезии далеко не всегда удается вправить перелом быстро. Поэтому допустимые сроки пребывания под экраном хирург непроизвольно продлевал, а кожа его "горела". Развивался хронический дерматит, а порой и настоящие трудно заживающие язвы. Кроме того, еще двадцать-тридцать лет назад, когда в составе дежурной бригады не было рентгенолога, хирурги сами просвечивали экстренных больных и подвергали себя лучевой нагрузке, которая впоследствии оборачивалась для них и общими осложнениями. 

Однажды я увидел на пальце Виктора Алексеевича узенькую повязку. 

-Что случилось? Порезали? 

-Да нет. Опять язва образовалась. На старом месте. 

-И часто так получается? 

-Раз в несколько лет. 

Через некоторое время мы поссорились. В общем, из-за пустяка. 

В нашей операционной было сделано небольшое окошко в комнату, где стояли стерилизаторы и шкафы с инструментами и лекарствами. Сестрам и санитаркам было неудобно пользоваться этим окошком, и они вынуждены были многократно ходить туда и обратно через коридор. Не говоря уже о нарушении чистоты и порядка, все время хлопали двери.Как водится, это без конца обсуждали на производственных совещаниях, но, к моему удивлению, дело так и не стронулось с места. Тогда я не знал, что идея окна в операционной принадлежала самому Виктору Алексеевичу, который относился к ней удивительно ревниво и не собирался ничего менять. 

Получив от него два отказа, я пошел по самому простому пути. Один из наших рабочих, Миша, был мастером на все руки. На вопрос, сколько времени нужно, чтобы это окно превратить в обычную дверь, он ответил: "Часа два". В воскресенье все было сделано. 

Блаженствовали мы дня два. А потом разразилась буря. Виктор Алексеевич некоторое время даже не заходил к нам в хирургию. Я рассчитывал, что в конце концов он хотя быпризнает свою ошибку. Но этого не произошло. Ни тогда, ни позже. 

Как-то мы случайно встретились во дворе больницы. Увидев, что я смотрю на повязку на его пальце, он сказал: 

-До сих пор не заживает. - - Сколько же времени? 

-Да уже больше четырех месяцев. 

-Давайте я посмотрю... 

Мы прошли в перевязочную. Язва выглядела плохо. 

-Виктор Алексеевич, прошу вас, поезжайте в онкологическую и сделайте соскоб. 

К этому разговору мы возвращались неоднократно, но наш главный не спешил. Он знал, что рентгеновские язвы нередко трансформируются в рак, и оттягивал неприятное сообщение. Слова "рак" и "неприятное" сочетаются с трудом. Но для кожных раков такого происхождения и локализации у пожилых людей это наиболее точное определение: они медленно растут, не прогрессируют и не дают метастазов. 

Диагноз после соскоба подтвердился, и после ряда дополнительных консультаций было решено палец удалить. Виктор Алексеевич просил меня сделать операцию, чтобы никуда не ездить: "А здесь и стены помогают". Мы вместе наметили план операции. Выдержал он ее мужественно. Местная анестезия была полной. 

На следующий день я заехал к нему домой. Чувствовал он себя хорошо. Температура нормальная. Правда, жена его Вера Алексеевна в глаза мне не смотрела. Тогда я не придал значения этому важному симптому, о чем вскоре пожалел. Виктор Алексеевич позвонил в клинику и сказал, что все идет отлично и навещать его не нужно, а еще через день Вера Алексеевна просила срочно приехать. 

Застал я больного не в лучшем виде. Температура для него была высоковатой - тридцать семь и четыре, Разбинтовав руку, я пришел в ужас. Такого раннего и бурного нагноения мне давно не приходилось видеть. Кисть и нижняя треть предплечья были раздуты. Пальцы полусогнуты, скрючены и отечны. У основания ампутированного пальца - покраснение и зыбление. В глубине скопился гной. 

Что же приключилось? Вопреки данному слову не развязывать руку, в первую же ночь, когда начались обычные послеоперационные, а точнее, послеампутационные боли, Виктор Алексеевич снял повязку и, предполагая, что в ране скопилась кровь, распустил один шов и осторожно раздвинул края раны. Домашние инструменты, по его словам, он "самым тщательным образом простерилизовал". На мой вопрос: "Точнее?" - он ответил, что прокалил на свечке и смазал йодом. Крови в ране не было. Он опять наложил повязку и строго наказал жене ни слова не говорить мне. Но Вера Алексеевна вовремя забила тревогу. 

Немедленно мы отвезли его в клинику. Дали наркоз и сделали разрезы в нескольких местах. Выделенный гной послали на определение чувствительности флоры к антибиотикам. В то время в большинстве случаев посев гноя у наших больных показывал невосприимчивость к ряду антибиотиков, которыми организм по тем или иным причинам уже бывал перенасыщен, - это, кстати сказать, затрудняло лечение. Но Виктор Алексеевич лекарств вообще и антибиотиков в частности не любил и не применял. Самый обычный пенициллин оказал на него быстрое и мощное воздействие. Именно такое, какое он оказывал, когда только начинал свое победное шествие по миру, разрушая не приспособившуюся к нему микрофлору. В этом отношении Виктор Алексеевич был в особо выгодных условиях. Он как будто берег себя для крайнего случая, не прибегая к антибиотикам. Теперь, в трудную минуту, это привело к благотворному результату. Рана быстро зажила и больше неприятностей нашему главному врачу не причиняла. 

К чему я все это рассказал? Общая примета хирургов старшего поколения - плохая кожа рук: дряблая, в мелких морщинках, сухая от частого мытья щетками с мылом, раствором нашатырного спирта и сожженная рентгеновскими лучами. Руки хирургов были всегда старше их хозяев... 

Сейчас многое изменилось. Появились новые безвредные моющие и дезинфицирующие средства. Жирные витаминизированные кремы лечат кожу. В рентгеновских кабинетах царствуют специалисты-рентгенологи, ангиологи. Но не изменилось главное: при внешней несхожести характеров, темпераментов и опыта больших хирургов объединяет то высокое мастерство, или, как принято говорить, профессионализм, который проявляется в продуманности и рациональности оперативно-технических приемов, в отсутствии каких бы то ни было лишних движений, в бережном обращении с тканями, что обеспечивает их полное заживление. 

Ну, а что касается самих рук хирурга, то при самой разной их форме они отмечены лишь коротко остриженными, очень чистыми ногтями да скрытой силой и чуткостью пальцев. Даже рассматривая их с пристальным вниманием, всего этого можно и не заметить... 

Преподавание 

Литературная и исследовательская работа способна сыграть роль своеобразного катализатора - она ускоряет процесс формирования современного, творчески мыслящего врача. Если вообще без нее этот процесс возможен. Тема эта настолько важна, что я еще специально остановлюсь на ней в дальнейшем, а пока хочу подчеркнуть вот что: молодому врачу умение учить нужно не меньше, чем умение учиться. Первым объектом его преподавательских интересов должны стать медицинские сестры. 

У нас они иногда предоставлены самим себе, ибо старшие сестры больше занимаются выпиской лекарств, питанием больных и прочими хозяйственными делами и недостаточно внимания уделяют передаче современных знаний. Ординаторы с трудом успевают разделить свое время между операционной, манипуляционными и дежуркой, где записываются истории болезней. В результате этого сестры порой не представляют себе полностью значения того, что они выполняют. Обучение медсестер, не только в форме повышения техминимума, а с повседневным рассказом и показом того, что и как следует провести, сделает их работу значительно интереснее, а помощь больным будет осуществляться более квалифицированно. Ежедневные занятия с сестрами, на мой взгляд, являются прямой обязанностью ординатора. 

Посещая зарубежные клиники, я обратил внимание на интересное отличие в обслуживании больных по сравнению с нашими медицинскими учреждениями. Если у нас значительное число процедур, особенно в педиатрических больницах, осуществляют врачи, то за рубежом собственно лечение больного непосредственная задача медицинской сестры. Врач планирует и организует лечебный процесс - делает только то, что никто, кроме него, по своей подготовке сделать не в состоянии. От подобного, несколько необычного в нашем представлении, смещения "врачевательных" функций выигрывают пациенты. Ведь врач бывает в палате, непосредственно у постели больного сравнительно редко, а медицинская сестра - круглые сутки. И чем выше ее квалификация, больше опыт - иначе говоря, реальная способность оказывать помощь, - тем чаще и полнее больной эту помощь, в том числе и психотерапевтическую, сумеет от нее получить. 

В последние годы сестры приходят с таким запасом знаний и такой культурой, что им можно многое доверить и еще больше с них спросить. 

Если учреждение, где трудится молодой специалист, является базой для педагогического заведения (школа медсестер, вуз или институт усовершенствования врачей), то он непременно участвует в обучении на самом высоком уровне и должен ему соответствовать. Постоянно систематизировать знания, честно отвечать себе самому и своим ученикам на сложные вопросы, ибо слушатели очень точно умеют отличить правду от фантазии и лжи. 

В преподавании заложен своеобразный стимул к самоконтролю. На первом этапе педагог нередко случайно выдает желаемое за действительное, а впоследствии сам удивляется и несколько стыдится происшедшего смещения фактов. Так, например, у меня в памяти сохранился случай, когда один из моих учителей на лекции искренне говорил, чтопри определенных обстоятельствах он поступает определенным образом. Но мы-то знали, что это не так! Очевидно, ему хотелось сделать по-другому, но что-то его удерживало. Интересно, что через некоторое время после этой лекции он поступил именно так, как учил нас, и это было очень хорошо, полезно для дела. Следовательно, на втором этапе педагог стремится превратить желаемое в действительное. А это уже прогрессивно. 

Давайте поднимемся на следующую ступень и посмотрим, что собой представляет преподавание в более широком плане. В настоящее время к этой работе в хирургических клиниках и больницах привлекается много новых сил: штатные ассистенты, опытные практические врачи и молодые научные сотрудники НИИ и НИ-лабораторий. 


Страница 1 из 7: [1]  2   3   4   5   6   7   Вперед 

Авторам Читателям Контакты