Главная
Каталог книг
medic800

Оглавление
Э. Фаррингтон - Гомеопатическая клиническая фармакология
Дэн Миллман - Ничего обычного
Мечников Илья Ильич - Этюды о природе человека
Долецкий Станислав Яковлевич - Мысли в пути
Семенцов Анатолий - 2000 заговоров и рецептов народной медицины
В. Жаворонков - Азбука безопасности в чрезвычайных ситуациях
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета
Глязер Гуго - Драматическая медицина (Опыты врачей на себе)
Йог Рамачарака - Джнана-йога
Уильям Бейтс - Улучшение зрения без очков по методу Бэйтса
Степанов А М - Основы медицинской гомеостатики
Цывкин Марк - Ничего кроме правды - о медицине, здравоохранении, врачах и пр
Кент Джеймс Тайлер - Лекции по философии гомеопатии
Юлия АЛЕШИНА - ИНДИВИДУАЛЬНОЕ И СЕМЕЙНОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ
Подрабинек Александр - Карательная медицина
Аллен Карр - Легкий способ бросить пить
С. Огурцов, С. Горин - Соблазнение
Малахов Г. П. - Закаливание и водолечение
Йог Рамачарака – Раджа-Йога
Алексей Валентинович Фалеев - Худеем в два счета

Начальник - единственный ученый в коллективе, остальные выполняют лишь техническую работу. Идеи и обобщения - его прерогатива. Но он недобросовестный ученый: опорачивая мысль своего сотрудника (как это было в случае с атропином), готов тут же ее присвоить. Он - плохой дипломат, ибо, обидев маститых ученых, лишился кафедры, на которую претендовал, не сумел в горздравотделе добиться места для своего ученика. Он аморален. Молодого хирурга, который произвел сложную операцию, показав свою конкурентноспособность, и который нарушил его установки, изгнал с работы, придравшись к несчастью во время переливания крови. Он "разучился говорить с людьми по-человечески". Он убеждает согласиться Люсю на выговор, которого она не заслужила, якобы во имя сохранения престижа клиники. Время показало, что он был не прав. При всем этом Начальник еще и "жизнелюб": большой специалист по футболу, любитель телевидения, кино, читает много разных книг, на банкетах выступает тамадой и находится в связи с собственной сотрудницей. Вдобавок ко всему автор лишил героя принятого в медицинской среде обращения по имени и отчеству. Полувоенное определение, чего ни в каких гражданских учреждениях давно уже нет, должно подчеркнуть эту главную линию образа. Не директор клиники, не заведующий кафедрой, не шеф или проф, как иногда сокращенно и по-деловому в шутку и за глаза называют сегодня помощники своих руководителей. А просто Начальник... 

Нет нужды приводить дальнейшие примеры разных отрицательных качеств героя, стоит лишь указать на одно принципиальное несоответствие во всем произведении, на ту нить, потянув за которую, можно попытаться распутать клубок противоречий повести. В финале у автора вдруг спадает с глаз пелена необъективной ненависти к Начальнику. Поведение его в последние дни жизни дает основание Ю. Крелину рассказать о положительных качествах, которых он раньше не замечал, не хотел или не мог увидеть, и задать сакраментальный вопрос: "А может, он такой был всегда?" Но ведь этот вопрос перечеркивает полностью все то, о чем было написано ранее. Тогда возникает еще много других вопросов... Для чего же все это было сделано? Где же правда? Почему вдруг автор так неожиданно повернулся на сто восемьдесят градусов? А может быть, на самом деле он, автор, что-то начал понимать? Но обратного пути у него уже не было, и он решил оставить написанное без изменений... 

Для того чтобы замечания, высказанные ниже, были правильно поняты, скажу, как мне представляется повесть "От мира сего". Это разговор о руководителе современной хирургической клиники. О стиле руководства. Об отношении с сотрудниками. Ю. Крелин заострил ряд положений, что ему облегчило задачу. Однако имеется еще одно обстоятельство, которое деформирует нарисованную автором картину. Сделайте фотографию высокого дома. Снизу вверх. Он будет казаться вам суживающейся пирамидой. А ведь дом представляет собой правильный прямой параллелепипед. Так и наиболее верный и полный взгляд на деятельность руководителя можно получить, оценивая его с трех точек зрения: снизу, с равных позиций и сверху. Канва рассказа, многие подробности говорят о том, что повесть написана лишь с одной точки зрения. Острый взгляд художника заставил изобразить ряд фактов такими, какие они есть на самом деле. Угол зрения снизу вверх и активная авторская нелюбовь к герою определили неверное понимание и освещение этих фактов. А рассматривать их во многих отношениях полезно было бы иначе. 

Вначале отмечу несообразность, воспринимаемую при чтении как нечто естественное. Автор, создавая своего Начальника, наделил его определенным строем мыслей и дал ему возможность эти мысли высказать. Однако все, что говорит Начальник подчиненным, - "Когда вы сможете работать самостоятельно, я вас выгоню", "Что взять с человека, не делающего карьеру", "Сто измерений ста изменений - диссертация", "Не с вашей головой и не с вашими руками давать советы", "Дураки и малограмотное дерьмо", "Либо плохо искал, либо все вы к тому же и воры", - все это малореально в наше время. Выгнать или уволить плохого сотрудника почти невозможно. Более способного, такого, как, например, Сергей, побудить к уходу может только его конфликт со всем коллективом, когда в результате многих проступков он восстановил его против себя. Ошибка с переливанием крови служит лишь формальным поводом к увольнению. Автор смешивает медицинское учреждение, где наделенный всей полнотой власти администратор в каких-то исключительных случаях становится неконтролируемым удельным князем, с кафедрой вуза или хирургической клиникой НИИ, где руководитель практически никакой властью не обладает. Он не имеет права даже наложить взыскание на сотрудника, грубо нарушающего дисциплину. Он должен обратиться к ректору вуза или директору института, а тот либо поддержит его, либо не поддержит. Постоянные окрики и хамский лексикон Начальника в педагогическом учреждении, работающем под яркими юпитерами сотен глаз любознательных студентов, через несколько часов сделались бы достоянием не только горздрава или министерства, но и партийных, общественных организаций, даже журналистов... 

Давайте рассмотрим ситуацию с других позиций. Начальник несет всю полноту ответственности. Старается сделать все, что в его силах, чтобы люди, которые "закоснели" и"считают положение в больнице нормальным", перестали быть равнодушными. А помощи ни от кого не видит. Сотрудники его молоды. Они его постоянно подводят. Отчеты составлены плохо. Расписание грешит ошибками. Он стремится расшевелить всех. Чтобы дискуссии или обсуждение больных проходили более живо и творчески, заостряет поставленные вопросы. Но вокруг него молчание и кривые иронические усмешки, которые скрывают элементарное невежество или хроническое безделье. Почему Люся в определенный момент вспоминает о нем как о хорошем хирурге и хорошем начальнике, а в повести виден только плохой начальник? Может быть, он и не такой плохой? Может, лучшие его побуждения истолкованы превратно, худшим образом? Посмотрите, как сквозь зубы автор цитирует умные и прогрессивные мысли Начальника об отношении врачей к больным медикам, о барской критике со стороны врачей больничных - врачей поликлинических, которые работают в несравненно более трудных условиях. 

Отношения со старшими помощниками изображены как беспардонная их эксплуатация. Но автор, вероятно, недостаточно зная суть кафедральной жизни, непроизвольно путает факты. Дело здесь не только в том, что обязанности руководителя хирургической клиники таковы, что при всем желании он единолично не в состоянии их выполнить. Давно и повсеместно узаконено, что многообразная нагрузка шефа равномерно распределяется между его помощниками, и это не только справедливо, но и правомочно. Выполнение ее и есть та школа, которую проходит молодой ассистент, а затем доцент или второй профессор по пути к самостоятельной деятельности. Если бы в свое время я не помогал моему покойному руководителю в написании многих планов и отчетов, рецензий, отзывов, составлении докладов, подготовке статей, заключений по разного рода проектам, организационным мероприятиям, я, наверное, никогда не сумел бы, выйдя на самостоятельное поприще, организовать работу крупного учреждения, распределять и контролировать обязанности десятка людей. Жизнь быстротечна и динамична. Всякое пренебрежение к работе с помощниками влечет за собой рождение неполноценных иждивенцев. 

Поверьте мне, в свое время шефу проще было выступить самому, чем по нескольку раз слушать упрямо повторяемые его негибким учеником путаные речи. Проще и быстрее было ему написать и тезисы, и доклад самому, чем два, четыре, а то и шесть (!) раз возвращать перечеркнутый доклад. И хотя в лицо руководителю порой говорят вещи малоприятные, он, наделенный чувством долга и ответственности, вынужден упрямо требовать и требовать. Он так настойчив, ибо хорошо помнит собственные ошибки и в глубине души понимает: не потому его распоряжение не выполняется, что перед ним самые глупые, ленивые или недобрые люди. Нет. Его помощники просто молоды, порывисты, недостаточно воспитаны и пока еще не в состоянии постигнуть, "то именно им и никому другому это необходимо. В тот момент, когда они всему этому научатся, они, как правило, забывают, кто их обучил. Я так уверенно говорю об этих ясных для меня и довольно банальных предметах, ибо многое из того, о чем пишет Ю. Крелин, изложено именно на уровне психологии молодого, не отвечающего за дело в целом помощника-критикана, который раздражен, озлоблен, не видит линии, проводимой шефом, и трактует его побуждения с неверных позиций. 

Вот, например, отношение к дисциплине в клинике. Автор ограничивается "остроумной" мыслью своего героя: "Дисциплина - осознанная необходимость казаться несколько глупее начальника". Отношение к "установкам" клиники вообще кощунственно. Автор, очевидно, никогда не был в роли руководителя, а потому не может представить себе, что если операции будут делаться по разнообразным методам и показаниям, которые рождаются в незрелых и горячих головах, то вообще никакой научный анализ нереален. Врядли найдется сегодня руководитель, который в угоду "установкам" клиники пожертвовал бы жизнью одного больного ради спасения сотни. Подобных профессоров или начальников я не знаю. Но зато мне известны отдельные малограмотные хирурги, которые оперируют что и как хотят в отсутствие шефа, проявляя свою "независимость", действуя по принципу "а что из этого получится" или просто используя неопределенность статута клинического учреждения с двойным подчинением. Фактически узаконено положение,когда по существу за всю работу в хирургическом отделении отвечает профессор. А хозяином является главный врач больницы. Страдает при подобном двоевластии, как и при всяком двоевластии, третье лицо. В данном случае пациент. За такого анархичного больничного врача всегда заступится администрация больницы. Это же ее человек. Увы, и так бывает... 

Дисциплина есть неотъемлемое условие работы любого творческого учреждения, а хирургической клиники - в особенности. Но автор вопрос о дисциплине поворачивает в неожиданную сторону. Начальники, оказывается, предпочитают иметь дело с карьеристами, ибо они более продуктивны и с них "есть что взять" (имеется, вероятно, в виду научная продукция). К тому же они более дисциплинированны. Здесь все смешано в одну кучу. Я видел бесталанных карьеристов, не способных ни к какой науке и ни к какой дисциплине. Карьерист - понятие, достаточно хорошо изученное и освещенное в печати, чтобы играть в этот термин. Получается, что любой целеустремленный, волевой и дисциплинированный человек - карьерист? Другое дело, что среди способных, не обладающих достаточной волей молодых людей дисциплина зачастую хромает. И приходится затрачивать порой много усилий, чтобы доказать им, что порядок нужен не только коллективу в целом, но и им в частности. 

Самое любопытное в повести Ю. Крелина - это отношение к научному лицу Начальника. Несколько раз, вскользь, он говорит о попытке создать школу. (Походя описан разговор о демпинг-синдроме, но толком из этого описания ничего понять нельзя.) Об идеях, которые не находят поддержки у помощников Начальника. О теориях, которые он разрабатывает. Начальник ведь по три дня не ходит на работу, не будучи больным и не выбывая в командировку. Чем же он занимается? Ведет себя Начальник, как корифей первой величины. А учеников у него нет. Может быть, это произошло по той простой причине, что, работая над образом Начальника, автор сознательно прошел мимо него как ученого? Непоняв его идеи и концепции или не желая разбираться в них, он их просто игнорировал. 

Почему я задержался на вопросе о научном лице шефа? Только потому, что он в высшей степени принципиален. Игнорировать его - значит, выплескивать с водой и ребенка. Ведь руководитель клиники, кроме операций и педагогического процесса, решает главную свою задачу. Научно-исследовательскую работу. Педагогический процесс, когда онналажен, требует лишь контроля и стимуляции в методике. Научная же работа забирает все время и силы. Понятно, что при взгляде снизу этот аспект выпадает полностью. 

Мне хочется быть правильно понятым. Я далек от мысли утверждать, что о Начальнике должны писать его коллеги-начальники. Или его руководители. Нет, взгляд подчиненного снизу вверх очень важен. Начальникам он поможет понять свои промахи и тот неприглядный вид, в котором они могут в определенных условиях предстать перед глазами помощников, особенно если эти последние относятся к ним с предубеждением. Но существует неписаный закон. Часть правды всегда опасна. Она может обернуться ложью. Такэто получилось в повести "От мира сего". В какой-то момент мне вдруг показалось, что речь идет вовсе не б художественном произведений, не о повести. А об отрывке из жизни. Когда молодого, не в меру самолюбивого хирурга жестоко и несправедливо обидел его начальник. Этот молодой хирург запомнил все подробности их отношений. Но он не удосужился задуматься над тем, какими побуждениями руководствовался его начальник в своих действиях, не знал его забот, ответственности и обязанностей. Не старался понять его переживаний в неустроенной клинике. Его страданий и трудностей из-за неопытности и некультурности его помощников. Не проявил элементарной человеческой заинтересованности к тем общим задачам, которые стояли перед коллективом. А так как глаз у него острый и память цепкая, то в нарисованной картине возникли непримиримые противоречия. Начальник, изображенный персонажем негативным, на поверку им быть не должен и не может. Об этом свидетельствует и заключительная фраза повести. 

Видимо, мне не удалось, вопреки стараниям, быть объективным. Подсознательно я защищал позиции руководителя клиники. Но не такого, каким его изобразил автор. А таким, каким я себе его представляю. Но здесь возникает вопрос. Что, если автор на самом деле встречался с начальниками, которые были именно такими, как герой повести, вобравший наиболее сочные черты типов подобного рода? Что, если такой начальник, не обладая никакими достоинствами, кроме хороших рук, на самом деле ни о ком, кроме себя, думать не может? Если для него клиника - не цель жизни, где, обучая своих помощников, делясь накопленным опытом, отдавая себя делу, он растит плеяду учеников-единомышленников, а - наоборот? Он использует клинику, как трамплин для преодоления очередного иерархического рубежа, не имеет собственных идей, а поэтому не может увлечь за собой молодежь. Если главная черта его характера - эгоизм, а отсюда - неуважение к коллегам? Но даже и в этом случае, когда отрицательный герой призван выполнить своеобразную негативную воспитательную функцию, Ю. Крелин допустил, на мой взгляд, существенный промах. 

Он изобразил нормальный, пожалуй, единственный вариант работы крупной хирургической клиники в таком виде, что любая акция, которую должен проводить в жизнь ее руководитель, теперь рассматривается только с отрицательной стороны. Требование дисциплины - зачем? Требование выполнения установок клиники - и без них можно спасать людей. Даже лучше удается это делать, нарушая установки. Дискуссионные разборы трудных ситуаций или сложных больных - лучше помолчать, чтобы потом не свели счеты с тобой. Избавление от действительно плохого сотрудника - ив этом не нужно помогать. Сегодня другого уволят, а завтра тебя... И так до бесконечности. Иначе говоря, автор зорко подметил и хлестко изложил ряд негативных проблем работы хирургической клиники, чем в немалой степени развлек читателя-немедика. Читатель уже лежал в клинике и сам наблюдал сходные ситуации. Но здесь ему об этом попросту, "без затей" рассказал соучастник этих дел, хирург-писатель. 

В какой мере это полезно для молодых хирургов и поможет ли им в их трудной работе, не знаю... 

Я не в состоянии переступить через себя и отказаться от написанного выше. Но прошло время, остыли страсти и наступил момент, когда можно оценить справедливость положительной оценки повести "От мира сего". 

Много лет назад Вересаев, отвечая на злобные выпады в связи с появлением его "разоблачающей" книги "Записки врача", отдергивающей полог таинственности, веками набрасываемый на врачебную профессию, высказал важные и правильные мысли о пользе обнародования корпоративных секретов. Больше света - меньше грязи! К ним можно добавить немногое. Любой профессионал, вступая в полемику с автором из своей корпорации, написавшим художественное произведение, рискует впасть в неизбежную ошибку. Ибо сила художественного произведения в том и состоит, что обобщения в нем далеко выходят за рамки узкой фактологии. Важно, чтобы автор избрал тему, которая была бы типической и для его профессиональной среды. Но всегда ли это возможно? Представьте, что архитектор-писатель пишет повесть, в которой клеймит мздоимство, взяточничество. Почему-то оно его волнует. И создает образы на наиболее известном ему материале. Из жизни архитекторов. Специфика их работы такова, что этот порок свойствен им меньше всего. И все-таки чего не бывает. Оснований у его коллег для обиды более чем достаточно. Даже если фактология будет изложена безупречно. Но ведь автор не имел в виду одних или только архитекторов. Его интересовало разоблачение конкретного зла художественными средствами. 

Критику повести Ю. Крелина с позиции шефа клиники, обиженного за свою касту, предполагающего, что он сам далек от недостатков, которыми наделен Начальник, можно ещепонять. Но шоры его профессии и положения неизбежно будут мешать правильной оценке художественного произведения в человеческом плане. 

Перечитав сегодня этот раздел, я не вижу оснований, чтобы его не печатать. В нем есть мысли, которые можно охарактеризовать как искреннее стремление выдать желаемое за действительное. Критика Начальника как твоего коллеги по ученому совету, научному обществу или специальному журналу дело полезное. Но приходится признать, чтоизображение лиц, которые стремятся быть не первыми, а единственными, строят свои научные и другие успехи на максимальном использовании положения, дающего им звание начальника, - сделало по большому счету, особенно за пределами хирургии и вообще медицинской специальности, повесть "От мира сего" произведением прогрессивным. Хотя и не бесспорным. И это хорошо. Ибо бесспорность произведения - в лучшем случае свидетельство недостаточной одаренности его автора. 

Ученый. Когда из генератора он становится тормозом 

Напротив меня сидят двое ребят: блондин и брюнет, Они учились в одной школе. Закончили разные институты. Попали в "фирмы", где им приходится заниматься научной работой. Руководитель первого - "старик", второго "шеф". До Москвы ехать около часа. Ребята неторопливо обмениваются информацией. Я смотрю в окно. Они говорят довольно громко. Мне слышно каждое слово. 

-Мой редко бывает в фирме. У него совместительства. Является в середине дня. 

-Наш в восемь, как штык, в кабинете. 

-А мой старик если приехал, то сидит до вечера. Вызывает, ходит по отделам, а мы - как привязанные. 

-Шефа в три часа - след простыл. 

-Моему дашь статью, он держит ее два-три месяца, а замечаний всего-то несколько запятых. 

-А шефу дашь сегодня - завтра вернет. Перечеркнет, живого места не оставит. Его как-то спросили: "Почему вы так быстро наши работы возвращаете?" Он ответил: "Помню себя молодым. Мой учитель месяцами держал. Противно ждать". 

-Старика хотя и побаиваются, а рукописи, бывает, из редакций назад присылают. 

-Нашим статьям - "зеленая улица". Наверное, шеф хорошо знает, что можно, чего нельзя, куда посылать, куда не надо. 

Мне показалось, что разговор подобного рода был бы особенно интересен в присутствии "старика" и "шефа". Представляю себе картину: сидят молодые сотрудники, пьют вместе со своими руководителями кофе и вот так лихо, без обиняков, режут правду-матку. А если бы на их месте оказался я?! Но послушаем, что будет дальше. 

-У нас грешить нельзя: ошибешься - старик вызывает в кабинет и по пятнадцать минут читает нотации. 

-А шеф вызовет, наорет, обругает и тут же забывает. 

-У нас без конца гости, иностранцы. Все время отрывают от работы. Ходишь с ними, как гид. 

-Наш шеф сам их принимает. Запрутся в кабинете. Обсудят науку. Сходят в отделы. Потом кофе с коньяком, и будь здоров. 

-Старик сам два-три раза в год за границу ездит. Поэтому в фирме его не видно. 

-А нашего не очень-то пускают... 

-Старик подшучивает над любителями зарубежных новинок. Может быть, потому, что языка не знает. А твой? 

-Шеф разговаривает на трех языках. На всех плохо. Не соблюдает ни падежей, ни времен. Но иностранцы его почему-то понимают. 

Я вдруг подумал, что если мои сотрудники начнут разбирать с такой же непринужденностью мои недостатки и достоинства, то я, вероятно, дам им пищи не меньше, а больше, чем руководители моих попутчиков... 

-Старик нам основательно поднадоел. 

-Почему? 

-Он все время повторяется. И шутки, и остроты, и воспоминания о воине. А твой? 

-С нашим не соскучишься. У него брат в "Клубе 12 стульев" работает. Все время выдает новые хохмы. Из неопубликованного. 

-Наш старик пишет учебники. Читает студентам лекции - главы из них. Хорошие. Четкие. Но такое впечатление, что они чуть устарели. И вообще кажется, что он свой прежний опыт стремится перенести в наши дни. У него даже такое выражение есть: "Совсем недавно, лет десять-пятнадцать тому назад"... 

-У нашего все наоборот. По любому поводу он говорит: "Старо!" Писать не очень любит. Зато здорово выступает. Кстати, как ваш старик ведет лекции? 

-Как? Мухи дохнут! На лекциях и на конференциях тянет резину. Обязательно требует, чтобы мы сидели... "Повторение - мать учения". 

-Нашему шефу этот антураж до лампочки. Только если кто на совещании или лекции начинает трепаться, то он выгоняет и приговаривает: "Человек не может слушать, не закрывая рта". 

-Старик последнее время стал чудить. Собирает нас, читает отрывки из своих работ по парапсихологии, о влиянии музыки на творчество и прочие эссе. Интересно, но непонятно, зачем это ему. И нам. 

-Своего шефа я в такой роли не вижу. Кто-то из наших пытался выяснять отношения между учеными и администраторами, так шеф заявил: "Займитесь делом. А руководить буду я". Коротко и ясно. 

-Кроме всего прочего, наш старик не очень следит за собой. Ходит в старом пиджаке, перхоть на воротнике, ботинки грязные. 

-А наш шеф весьма элегантен. 

Чего они привязываются к внешности, к одежде? Ведь имеется понятие "рабочая одежда" или "выходной костюм". Молодежи хочется, чтобы их руководитель был образцом, примером для подражания. Но работа не спектакль. Почему я должен ходить разодетый, как тенор? Правда, в отношении ботинок и перхоти - не замечал. А если у старика жена-старуха и нет домработницы? Чего не бывает... Впрочем, сам я на работу порой надеваю замшевую куртку. Зачем?.. 

-Старик часто болеет. 

-Шеф здоров, как бык. 

-Старик с каждым днем становится консервативнее. Упомянешь о новой нашей или зарубежной работе, у него один ответ: "Посмотрим, как это будет выглядеть лет через десять". 

-У шефа наоборот. Он немедленно хватается за новое. Наверное, поэтому мы - передовые. 

-В нашей фирме этого не выйдет. Я неоднократно убеждался, что старик не в состоянии понять самых элементарных современных проблем. Мне кажется, что кибернетика, счетно-решающие машины, лазеры, генетический код, НОТ и вообще все современное для него - это темный лес... 

-Тогда приезжай к нам: шеф на всех совещаниях по всем пограничным вопросам первый. Сами удивляемся. 

-Старик дает нам разные поручения. Не все их помнит, и мы, грешным делом, пользуемся этим и подхалтуриваем. 

-Наш шеф пишет все в книжечку. Попробуй не выполни! 

-Слушай, - сказал блондин, - твой шеф по сравнению с моим сущий ангел. Молодой, энергичный. С ним можно горы свернуть. А наш явно снижает темп работы. Возраст берет свое... 

-Ты что, серьезно? Неужели тебе показалось, что с моим шефом можно работать? 

"Сейчас начнется самое интересное", - подумал я. 

-С ним очень тяжело. Он нас совершенно зажал. Все норовит сделать сам - и эксперимент ставит, и выступает, и пишет. Мы у него в мальчиках ходим. А твой старик? 

-Мой теряет с нами уйму времени: учит, как писать, как заниматься саморедактированием. Как овладеть методикой и техникой научной работы. 

-Наш шеф любит выступать. Даже по тем вопросам, в которых не очень разбирается. 

-Нет. Старик выступает сухо, логично. Мотивировка его глубокая. С ним спорить трудно. 

-Зато шеф внимательно прислушивается к нашим выступлениям и суждениям, а потом не успеешь оглянуться, как говорит: "Наша точка зрения". Или: "Я давно обдумываю эту проблему и пришел к выводу". В общем, получается, что все новые мысли и идеи приходят в одну голову - его. 

-Мой старик настолько богат мыслями, что по любому вопросу к нему можно прийти с пустыми, а выйти с полными руками. 

-С публикациями у нашего шефа еще хуже. Если увидит, что статья интересная, обязательно свою фамилию поставит впереди. Объясняет так: "Работа выходит из нашей фирмы, и если там не будет моей фамилии, ее могут просто не напечатать". Мы уже привыкли к этому, но иногда бывает обидно. А твой? 

-Старика трудно уломать, чтобы он подписался. "Это, - говорит, частный вопрос. Ваша статья. Причем тут я?"... 

Я вспомнил, как впервые попросил своего учителя поставить свою фамилию под написанной мной статьей. Статья получилась масштабнее того, что по традиции дозволено молодому ученому. Он долго отнекивался. И мне пришлось ему доказывать, что речь идет о пользе для нашего дела. Когда статью напечатали как передовую, не сократив, то я искренне восхищался благородством шефа, которого надо было уговаривать на соавторство. Но спустя немного лет, когда шеф взял раздел из моей работы и опубликовал его в своей статье с вводными словами: "Как показал наш опыт..." - я был на него смертельно обижен. Вероятно, и в том и в другом случае я был не прав. 

-Меня шеф раздражает своим отношением к науке. Когда мы обсуждаем тезисы докладов или статьи, он цифры и факты готов истолковывать в общем приближении, лишь бы они совпадали с его концепцией. 

-С нашим стариком такой номер не проходит. Он каждую цифру, каждый факт проверит раз сто... 

Мне припомнилась история, связанная с книгой, которую мы все мальчишками очень любили. Речь идет о "Республике ШКИД". Ведь когда эта книга вышла, многие, в том числе и мы, восприняли все написанное в ней как полную правду. Более того, А. С. Макаренко, прочитав ее, дал резкую и категоричную оценку деятельности милейшего Викниксора, директора школы имени Дзержинского, отозвавшись о ней как о неудачном педагогическом эксперименте. Но на самом деле все было иначе. Писатели Белых и Пантелеев в ту пору были ребятами. Талантливыми, наблюдательными, но - и от этого никуда не уйдешь - парнями 17 - 18 лет. Они описали виденное таким, как это им тогда представлялось, но лишь с одной точки зрения - воспитанников. Читая заметки Виктора Николаевича Сороки-Росинского, прекрасного педагога и человека, убеждаешься, что не только окраска фактов, но и их оценка может быть совершенно различной. Какой это неудавшийся эксперимент? Наоборот! Здесь блистательный педагогический успех, достигнутый в трудных условиях большого города... Мысль эта возникла у меня не потому, что я не поверил ребятам и нацело встал на сторону их руководителей. А потому, что в жизни, как в старинной восточной поговорке: "Человек - в трех лицах. Как он думает о себе. Как о нем думают окружающие. И каков он на самом деле. Все эти лица чаще всего - разные". 

-Ты не поверишь, но самое трудное в работе с нашим шефом - это его неумение обращаться с людьми. Он путает способных и тупых, работяг и лентяев. Потом, конечно, наступает разочарование и эмоции... 

-Старик людей видит насквозь и с первого взгляда. 

-Шеф очень неровен. "То возносит до небес, то разносит, словно бес". Да еще базу под это подводит. "Я, - говорит, - не имею ни желания, ни возможности вас всех одновременно воспитывать. Поэтому я поочередно беру вас под личный контроль. За что надо - хвалю. За что положено - браню". Не знаю, может быть, намерения у него благие, а реакции он дает неадекватные. За пустяк иной раз разнесет так, что всю жизнь вспоминаешь. А за крупный проступок - просто скажет: "Постарайтесь, чтобы это никогда не повторялось". Все шиворот-навыворот... 

-Наш старик в этом отношении золото. Он со всеми ровен и доброжелателен. Суховат. Но мы дистанцию чувствуем. У него есть своя система, которую он от нас, мне кажется, скрывает. Когда любит человека, спрашивает с него больше. Проговаривается он, когда делает замечание: "Уж вам, батенька, непростительно..." Сразу всем становится ясно, что пострадавший обладает чем-то таким, чего мы в нем еще не разглядели. 

-Очевидно, неровность нашего шефа накладывает отпечаток на всех нас. Ребята постоянно влипают в истории. Кто-то с кем-то выпил. Подрался в такси. С кем-то кого-то застали. Даже девушки. Забыли в общежитии выключить утюг и чуть не спалили весь корпус. Ведь у вас этого не бывает? 

-Нет. Наверное, старик действует на нас успокаивающе. 

-Это верно. Ваша фирма куда спокойнее, чем наша. А у нас что ни день, то событие. Суета и дерготня. У шефа каждый день новые идеи. Не успеешь выполнить одно поручение - придумывает другое. Его лозунг такой: "Стоим на месте - значит, двигаемся назад". Вот и получается - ни минуты покоя. 

-У старика полный порядок. Тишина. Дисциплина. Железный ритм. Каждый занят своим делом. Но когда приходит время отчитываться - будь уверен: форма находится в полном соответствии с содержанием. 

-Самое неприятное, что торопливость моего шефа ставит нас в трудные условия. В кабинете у него проходной двор. Иногда собирается до пятнадцати-двадцати человек. Он подписывает бумаги, разносит виновного, дает указания на неделю, месяц и год вперед. Во время разговора может десять раз отвлечься и пять раз поговорить по телефону.Обидно бывает: к чему нужна такая кипучая деятельность? Неужто это везде так? 

-Наш старик - как автомат. Назначает свидание на определенное время. Чего ты удивляешься? Он так и говорит: "Приглашаю вас на рандеву". Секретарь впускает к нему в кабинет только после того, как спросит по селектору разрешение. Мы вначале думали, что это вершина бюрократизма. А теперь убедились - всем удобно. 

Ребята помолчали. 

-Да, пожалуй, и твой не такой мед и сахар, как мне показалось сначала, - проговорил блондин. - Ведь, если разобраться, и твой молодой шеф, и мой старик - оба полны недостатков и основательно мешают нам работать. Не пришло ли время провозгласить лозунг: "Даешь науку без руководителей!" 

Ребята рассмеялись и, не сговариваясь, посмотрели на меня. 

-Простите, - сказал брюнет, - вы ведь слышали наш разговор? 

-Да, мне было очень интересно. Особенно когда вы предложили сами руководить наукой. 

-А хотя бы и так? Вы считаете, что мы молоды? А когда нам можно доверять? - Слова брюнета прозвучали чуть резче, чем этого требовали обстоятельства. - У нас ведь и так бывает: "В тридцать лет - мальчишка, в сорок - подает надежды, в пятьдесят - эту кандидатуру пора изучать, а в шестьдесят - давай на пенсию". 

Блондин одобрительно кивнул головой. 

-Нет, ребята, дело не в этом. Просто ваше поколение удивляет нас поразительным инфантилизмом - сочетанием душевной незрелости с поверхностностью и безответственностью. 

-Я не могу согласиться с вами в определении инфантилизма, но, поверьте, нужно быть ангелами, чтобы терпеть таких шефов, как наши. 

-Скорее вашим шефам уготованы райские кущи с такими сверхнаблюдательными сотрудниками, как вы... 

Мы помолчали, разглядывая друг друга с чувством взаимной симпатии. Брюнет посмотрел мне прямо в глаза и сказал: 

-А вот у нас есть один сотрудник, который никакого начальства терпеть не может. Отчего это так? 

-Объяснить это проще всего. Любой руководитель вынужден защищать интересы учреждения в целом. И отдельные сотрудники при этом зачастую страдают. Не каждому дано быстро понять точку зрения руководителя, особенно в случаях, когда ущемляются его личные интересы, направленные, по его мнению, на общее дело. 

-А разве не бывает так, чтобы руководитель ошибался? 

-Это неизбежно. Но важно число таких ошибок уменьшить. 

-На вашей памяти не было такого случая? 

-Был. 

-Расскажите. 

-Пожалуйста. В прошлом году мой начальник заявил мне, что он принял решение сократить наполовину одну из лабораторий, которой я руковожу, ибо ему нужно высвободить ставки. Я пытался доказать, что с трудом организован хороший коллектив, который только начал выдавать интересную научную продукцию. Предполагалось, что информация,которую мы получим, будет использована за пределами нашей фирмы. Для этого министерство создало лабораторию в составе нашего учреждения, но придало ее мне как специалисту. Увы, ко всем моим доказательствам и убеждениям остались глухи. 

-Но это же не государственный подход! Выходит, ваш шеф дальше своего носа, то есть своей фирмы, ничего не видит? 

-Вот в этом и сложность работы руководителя. Может быть, он и видит. Но для развертывания отдела, который необходим, ставок ему не дают: маневрируй внутренними резервами! С него не спросят за всю страну, а только за его учреждение. 

-И вы сами оправдываете такой подход? 

-Я не оправдываю, а объясняю. Это не одно и то же. 

-А чем вся эта история кончилась? 

-Неприятностью. Я дошел до самых высоких инстанций, и мне почти всех людей сохранили. 

-Вы нас не убедили. Ваш шеф - администратор, а мы говорим об ученых с недостатками, которые мешают всем нам. И делу. 

-Ребята! В пылу критики, мне кажется, вы проглядели самое важное - их положительные стороны. Именно те стороны, которые у вас, как правило, отсутствуют по недостатку опыта, возраста, а может быть, и таланта. Свойства, которые выдвинули именно ваших шефов, а не кого-либо другого, в руководители. 

Мои собеседники посмотрели на меня с любопытством. 

-Можно вас попросить, - сказал брюнет, - рассказать нам об этих необычайных свойствах. 

-Или наш уважаемый собеседник нарисует свой портрет, - с улыбкой добавил блондин. 

-Хорошо, - сказал я, - вот что такое ваши шефы. Для них история - не отвлеченное понятие, а их осязаемое прошлое, поэтому они невольно являются носителями традиций. Последние имеют свои важные и полезные стороны. Одна из них - преемственность. Часто они продуцируют идеи - в этом их сила. Они умеют ставить задачи, обеспечивающие выход научной продукции. Они умеют чувствовать новые направления, отбрасывая испробованное старое. Они обладают опытом творческих обобщений. Они всегда умеют организовать дело, ибо прошли через горнило организационных ошибок и успехов. Среди многих молодых ученых они умеют разглядеть тех, кто обладает творческими способностями.Им известны принципы управления научными исследованиями и даже целым их комплексом. Они знают методы контакта с представителями смежных дисциплин, понимают значение координации. И, наконец, самое главное - они сильны в методическом отношении, афористически формулируют сложные мысли, редактируют научные работы, не только придавая им удобочитаемую форму, но выкристаллизовывая идеи, скрытые в глыбах лишних слов. Они владеют правилами игры - я имею в виду законы редакционно-издательскогодела, требования, которые предъявляются к изданию монографий, учебников и руководств. Это дает им неоспоримое преимущество. Все перечисленное выше и делает их теми генераторами, которые способствуют прогрессу научного коллектива в целом... 

-Красиво вы нам рассказали, над этим стоит подумать, - сказал брюнет. 

-Я готов принять все, сказанное вами, - продолжил блондин, - но объясните, почему, когда наш старик предложил нам тему и мы доказали, что она лишена всякого смысла, он внимательно нас выслушал и потребовал, чтобы мы ее все-таки выполнили. Что это? Упрямство? Самолюбие? Желание настоять на своем? 

-На ваши вопросы ответить не просто. Давайте я вам расскажу историю, относящуюся к началу моей научной практики. По аналогии вы сами сообразите, в чем дело. Ничего нового в этом не было. Когда я демобилизовался из армии, шеф дал мне тему, которая называлась "Кривошея". Сидел я над ней дни и ночи. Одновременно вызывал тех ребятишек, которые находились у нас в стационаре раньше. Здесь важна одна деталь, После операции мы детей укладывали на вытяжение, чтобы они не могли согнуть голову в больную сторону и чтобы рубцы не закрепили этого порочного положения. Однако число этих рубцов, вызвавших возврат болезни, оказалось значительным. Один из выводов, который ясделал в докладе, был таков. Вытяжение - метод недостаточно эффективный. Лучше накладывать гипсовую повязку. Тогда голову можно наклонить в противоположную сторону. Даже если образуются рубцы, они не смогут дать рецидива. В то время большинство ортопедов именно так и делали. И все же мой шеф категорически возразил: "Моя установка накладывать вытяжения, и менять ее я не буду". От темы пришлось отказаться Вскоре после этого в наш коллектив пришел опытный ортопед, который провел не один десяток операций по поводу кривошеи. И когда после очередной операции он, естественно, наложил гипсовую повязку и ему заметили, что у нас в клинике другой метод, он не задумываясь сказал: "Подумаешь! Мало ли глупостей придумывают..." Очевидно, это дошло до шефа. Но поскольку он никак не отреагировал, с этого дня все стали накладывать гипс. 

Мои собеседники удивленно посмотрели на меня. 

-Разве непонятно? После моего доклада он наверняка понял свою неправоту. Но на это ушло некоторое время. Повода, чтобы возвращаться к этому вопросу, у него не было. Отсутствие реакции на полезное изменение тактики нашим новым сотрудником и было выражением признания его неправоты. 

-Неужели вы всерьез считаете, что в каждом случае нужно поступать именно так? 

-Ну, зачем, ребята, делать лобовые выводы? Самое важное понять психологию человека, с которым работаете и которому подчинены. Представьте себе, что возраст или повышение по служебной лестнице сходны с подъемом на вышку. Обзор оттуда всегда более широкий, чем когда стоишь внизу. 

-Значит, с любой вышки - возрастной или должностной - легче смотреть вперед? 

-Нет. Здесь нужна острота зрения. А применительно к нашему разговору - талант. 

-А талантливой молодежи не бывает? Или это только свойство зрелых ученых? - спросил блондин. 

-Вы сами прекрасно знаете, что это не так. Но именно здесь кроется одна из причин конфликта. Молодой человек, наделенный способностями или, если хотите, талантом, обладает рядом таких качеств, которые у его шефа появились не сразу, а с возрастом. Поэтому некоторые старые ученые раздражаются, что у его молодого и явно незрелого коллеги имеются качества, которые он приобрел медленно, с трудом, а порой и не приобрел вовсе. 

-Но какую же роль вы отводите в научных исследованиях нам? 

У меня мелькнула мысль, что когда я был молодым ученым, люди теперешнего моего возраста казались мне очень солидными, серьезными. Они спокойно и уверенно разъясняли мне непонятные вещи. Я не всегда соглашался с ними и считал, что моя точка зрения более правильная и современная,чем их. 

-Ваша роль, ребята, более чем ответственная. Вы обладаете громадной энергией и большим запасом сил. Работать вы можете без отдыха дни и ночи. Именно вы способны поднимать груды руды, чтобы добыть грамм радия. Наивность незнания, смелость дают вам основания направлять свои усилия в безнадежно отвергнутую сторону. Но так как условия изменились, именно здесь и оказывается плодотворное решение. Вы необычайно восприимчивы к современной информации и тяготеете к новейшим методам. Смело применяете их в своей работе и получаете новые, доселе неизвестные факты. 

-В чем вы видите главную причину конфликта между молодыми и старыми учеными? 

-Я не считаю конфликт обязательным. Но в отдельных случаях, когда речь идет о пожилых ученых, возраст делает их физически более слабыми, а власть - несамокритичными и нетерпимыми. Вот здесь-то они и превращаются из генератора в тормоз! лишь с возрастом. А может быть, нам, молодым, нужно раньше изучать его методы и технику? Тогда мыбудем иметь больше шансов выдвинуться на руководящий пост до того, как достигнем предпенсионного возраста?! Шутки шутками. А вы видите выход из сложного возрастного противоречия? Или это на самом деле безнадежно? 

-Однако вы, ребята, многого хотите. Вот так, сразу, на ходу, в электричке. Ну, что же. Я попробую. Но прошу вас, вначале давайте разъединим два понятия, которые мы здесь смешали: руководитель и учитель. Первый, особенно если он является главой фирмы, обязан руководить. В его руках сосредоточена власть. В этом случае наблюдается ситуация, которую именуют "авторитет власти". Он потому авторитетен, что занимает должность руководителя. Иное положение у учителя. Я имею в виду крупного ученого. Он обладает "властью авторитета". К его мнению будут прислушиваться, понимая его исходные возможности, а не его должность. Так вот. Учитель отдает свои знания. Если ты не хочешь или ты дурак - не бери. Но он всегда остается учителем. Даже лишившись своего поста. Вспомните, до развития письменности старые люди были передатчиками опыта, умений, знаний от поколения к поколению и поэтому становились "охраняемым и почитаемым кладом". Как это ни парадоксально звучит, но сейчас, в век, когда информацию можно зафиксировать многими способами, в мире науки дело, оказывается, обстоит так, что ученые в суете жизни успевают записать в основном результаты своих исследований.Но самое главное - каким путем в данных, конкретных условиях они пришли к своим результатам - нигде не записывают. Более того, мне кажется, что и записать это невозможно. Ибо они в себе несут свой персональный опыт, который может быть передан лишь непосредственно из рук в руки. В задушевной беседе с учеником, в, споре с противниками, в открытой дискуссии. А поэтому и вчера, и сегодня, и завтра, и всегда старые ученые будут бесценным источником, "главными передатчиками" накопленного научного опыта. 

-Простите, - перебил меня блондин, - но хотя мне очень интересны ваши рассуждения, я не могу понять основного: где же тот рубеж, когда не только можно, но необходимо считать, что учитель исчерпал себя и его безоговорочно пора заменять? Судя по тому, что мы сами рассказали о своих шефах, получается, что, несмотря на свои недостатки, оба они еще неопределенное время в состоянии выполнять свои функции. Но на самом деле это не так. Разве не имеет значение возраст руководителя? Его персональная научная продукция, а не работы в соавторстве... 

-Вы задали мне очень жестокий, но актуальный вопрос. Помните, что основная цель руководителя научной фирмы - создать в коллективе атмосферу творчества, способствующую плодотворному рождению нового. Как я уже говорил, он обязан обеспечить условия, организацию, методику, технические приемы для выполнения исследований. И, главное, он должен быть инициатором рождения идей. Даже если на определенном этапе сам руководитель уже не сможет быть "идейным вождем" фирмы, но атмосфера такова, что идеипродолжают рождаться среди сотрудников и кривая продуктивности этой фирмы будет нарастать, - значит, он на месте. Прогресс всего учреждения и есть показатель соответствия руководителя занимаемому им посту! Вот и получается, что по большому счету выгодно, чтобы во главе коллектива стоял крупный ученый, отличный организатор. 

-Тогда, - перебил меня брюнет, - возникает вопрос: каким образом сохранить его в положении руководителя, но без тех издержек, о которых мы недавно говорили? 

-У меня нет сомнений, что конечный результат зависит от обеих высоких сторон: и самого учителя, и его коллектива, точнее, вас, молодых ученых. Посмотрим, что здесь зависит от учителя. Первое. Он чувствует, где он слаб, поэтому заменяет себя на этих направлениях сильными помощниками. Второе. Он понимает, где и в каких вопросах он может становиться помехой. И в эти дела не вмешивается. Третье. Он знает, где он монопольно силен. И на этих участках отдает все свои силы. И, наконец, четвертое. Он проявляет терпимость ко многим явлениям, которые еще недавно его раздражали. К сожалению, способность чувствовать, понимать, знать и проявлять терпимость с возрастом утрачивается... А что зависит от ученика? Первое. Он чувствует ранимость и слабость учителя и оберегает его. Второе. Понимает сильные стороны учителя и использует их. Третье. Он знает современные данные, а поэтому неудержимо тянется к новому, отбрасывая старое. И, наконец, четвертое. Он тоже проявляет величайшую терпимость. Проще говоря, если проследить судьбу сильных, полноценных коллективов, их объединяет культура, воспитание сотрудников, способных понять, что только в тесном единении старых и молодых, в использовании достоинств тех и других и умении обойти свойственные всем недостатки кроется истинная природа творческого содружества. 

Ребята задумались. До Москвы было еще далеко. Колеса электрички мерно постукивали. 

Часть вторая 

Дети, хирург, родители 

Чрезвычайные обстоятельства 

Представим себе равнобедренный треугольник. Только в его вершины вместо латинских букв А, В, С впишем не совсем обычные для математики обозначения: "дети", "хирург", "родители". Соединенные между собой, они и образуют то замкнутое пространство, в котором заключены все трудности и радости нашей профессии. Впрочем, такой треугольник легко очерчивается на вполне реальной плоскости - обстановке детской больницы. 

Наши коллеги - инфекционисты, невропатологи, психиатры - по долгу службы призваны глубоко проникать в психологию ребенка. Ведь они обладают для этого опытом, знаниями и методиками, всем тем, что вследствие специализации и разобщения медицинских профилей хирургам просто недоступно. Вот про хирургов и говорят, что они почти совсем не видят своих пациентов. 

Известная и печальная доля правды в этом есть. Хирург осматривает детей. Затем выполняет ряд исследований, которые по своему характеру зачастую приближаются к настоящим операциям. Сколько-то часов находится в операционной. Некоторое время проводит в отделении, где больного выхаживают преимущественно врачи-реаниматоры и сестры. А потом? Записи дневников, справки родителям, конференции, совещания, лекции... На собственно контакт с ребенком времени почти не остается. И все-таки мы много видим. Потому что наблюдаем детей в чрезвычайных обстоятельствах. 

Их страдание зачастую начинается или завершается болью. Рана, перелом, ожог, ушиб - это всегда больно. Когда нет боли, она нависает, как скрытая угроза: уколы, осмотры и, наконец, послеоперационный период. При самом искреннем желании хирурга снять болевые ощущения они в той или иной мере неизбежны. А мы знаем, что реакция на боль у людей весьма различна. Один мучительно страдает от маленького укола, и с этим ничего не поделаешь. Другой в состоянии вытерпеть более серьезные процедуры. Но трудно сказать, какой ценой это ему дается. Существуют лица, для которых боль - временный и малоприятный этап. И это не бравада, не терпеливость. Это - особенность организма. Еще одно обстоятельство. Ряд детей находится в критических ситуациях - на грани жизни и смерти, - которые разнятся от того, что наблюдается у взрослых. Они только иногда не отдают себе отчета в серьезности происходящего, дети - всегда. Последнее и очень важное, что связано с хирургией (я уже говорил об этом), - страх. Малыши боятся всего. У них нет опыта. И одно непонятное, слово может повлечь за собой тяжкие переживания. 

В больнице ребенок испытывает ряд чисто физических перемен. Он попадает в другое помещение, часто со специфическими запахами, рождающими воспоминания о поликлинике, прививках и прочих малоприятных событиях. На малыша надевают "чужое" белье, дают иную пищу. У него появляется излишек свободного времени. Словом, изменяется весь распорядок жизни, а это прямым образом сказывается на поведении. 

Еще важнее перемены психологического порядка. Иногда в палатах раздается плач или крик сверстников, которым делают инъекцию. Все это создает для вновь поступившего ребенка сложную эмоциональную обстановку: в его ощущениях начинает доминировать одно чувство - страх. Больно видеть, как маленькие дети в возрасте 2 - 3 лет, впервые оторванные от родителей, попадая в больницу, становятся совершенно неузнаваемыми: замкнутыми, испуганными. Потребуется долгое время,пока они войдут в норму. 

Пребывание ребенка в стационаре в какой-то мере тормозит его развитие. Ограничение свободы передвижения не соответствует складу детского характера. Малыши, уже научившиеся "проситься", становятся неопрятными. У более старших детей утрачивается привычка к самообслуживанию. У одних появляется апатия, у других - раздражительность, а то и агрессия. Все эти отклонения как бы дополнительно включаются в понятие "госпитализация" или "синдром отрыва от дома". 

Но есть дети, которые уже на следующий день забывают о доме. Они держатся независимо и спокойно. Быстро приспосабливаются к режиму отделения, хорошо ладят со сверстниками в палате и интересуются родными лишь постольку, поскольку те приносят им что-то вкусное. Это самая "благоприятная" группа. 

Конфликты 

Последние годы я приезжаю на работу раньше обычного. 15 - 20 минут использую для того, чтобы обежать тяжелых и оперированных больных, посмотреть "животики" детей, оставленных дежурными хирургами с подозрением на острый аппендицит. После утренней конференции уже ничего не успеешь. 

Вхожу во второе отделение. Ко мне обращается Нина - хорошая, опытная сестра. Она возбуждена, лицо ее в красных пятнах. 

-Скажите ему, пожалуйста, что так нельзя себя вести! 

Нина всегда спокойна и выдержанна. И если уж она в таком состоянии, значит, дошло до крайности. 

-В чем дело? 

Передо мной стоит маленький мальчик лет шести. У него приятная круглая мордашка, светлый вихор и ясный взгляд. Таких любят фотографировать для обложек журналов. Мальчик молчит и смотрит на меня, настороженно улыбаясь. 

Нина возмущенно шепчет: 

-Он бегает по палатам и ударяет ребят по тому, что у них болит. 

Ничего не понимаю. 

-Что и у кого болит? 

-У кого завязана рука - по руке. У кого нога - по ноге. А если живот - но животу. И норовит все лежачих и маленьких. Я ему сколько раз говорила. А Леночка из второй палаш до сих пор плачет... 

Леночку мы оперировали вчера. Чувствую, что охотно дал бы этому деятелю затрещину. Времени считанные минуты. Раздумывать некогда. Беру его двумя пальцами за ухо. Абсолютно непедагогично. Нина приходит в ужас. Мальчик глядит мне в глаза и внятным шепотом говорит: 

-Не имеете права! 

-Я здесь имею право на все, что захочу, - отвечаю ему очень спокойно. С такими господами ни в коем случае нельзя раздражаться. - Нина, вы его разденьте и уложите в постель. Ему полезно полежать. И пусть заведующий отделением побеседует с матерью. 

На лице парня ничего не отразилось. 

-И с отцом, - добавляю я. 

Он заволновался. 

-Папа очень занят. И уехал в командировку. 

Голос звучит менее убедительно, но он еще не сдается. Чувствую, что без меня все начнется сначала. Прибегаю к выдумке. 

-Имей в виду, в подвале у нас лежат мертвецы. Попробуй повторить свои гадости - ночь проведешь внизу. Понял? Слово я свое сдержу. 

Вот теперь у него стало совсем другое выражение лица. Наглость исчезла, как будто не бывала. Давно уже я не говорю даже про себя: "Такой маленький, а уже"... Ибо хорошо знаю, что это, увы, всерьез и порой надолго. 

Гораздо больше опасений вызывают ребята, которые не перестают волноваться перед предстоящей операцией. Мы неоднократно убеждались, что у невропатичных детей послеоперационный период протекает намного хуже, они особенно плохо переносят болевые ощущения, не в состоянии их преодолеть. 

А разве так не бывает у взрослых? Во время войны в госпитале мы были свидетелями поистине чудесных выздоровлений, когда буквально растерзанный тяжелыми ранами боец, обладающий волей к жизни, поправлялся на удивление медикам. И наоборот, у человека, остро переживающего свое увечье или потрясенного печальным известием из дома, исчезало противоборство, раны его заживали хуже, возникали осложнения, от которых он мог погибнуть. 

Детский врач должен приложить все усилия, чтобы снять у своего пациента истерическое отношение к операции. Призвать себе на помощь родителей, посвятить их в самым тщательным образом подготовленное хирургическое вмешательство, включая использование специальных препаратов, и просить их умно и тактично объяснить ребенку важность и пользу лечения. Если все это не действует, а операция не является безотлагательной, лучше выписать ребенка домой, чтобы он успокоился, чтобы на время избавитьего от больничной обстановки. 

Ребята испытывают страх, когда они подозревают, что от них стараются что-то скрыть. Нервно-психические срывы иногда связаны с манипуляцией, производимой неожиданно. В связи с этим надо постоянно иметь в виду, что любая, даже обычная процедура, например введение зонда в желудок, инъекция, анализ крови, с позиций ребенка, - всегда обида, насилие. И постараться, чтобы он понял, как и для чего это делается. Вместе с тем во всем должна чувствоваться непреклонная воля врача. Всякий "демократизм" здесь противопоказан. В противном случае обследование ребенка, особенно ясельного и дошкольного возраста, превращается в длительную, мучительную и малорезультативную акцию. 

Детей постарше не только не нужно, но и трудно держать. в неведении. Они уже многое могут понять. О многом догадаться. Обменяться подробными сведениями с тем, кто уже подвергся операции. Да и узнают сами о предстоящем по простым наблюдениям: внеплановая ванна, отмена завтрака, условный значок у кровати. Откровенный, задушевный разговор с такими детьми - путь к их спокойствию и доверию. 

Малышам же, просто пугающимся непонятного слова "операция", мы говорим: "Ты знаешь, тебя полечат и погреют животик лампочкой". Это наивное объяснение, в котором нет всей правды, но нет и полного обмана, обычно успокаивает ребенка. 

Для некоторых появление медицинской сестры в палате - уже потрясение. Поэтому в последние годы мы все чаще прибегаем к наркозу при различных диагностических процедурах и даже перевязках. 

МУЖЕСТВО 

Расскажу о случае, который произошел у нас в операционной. Друзья привезли своего единственною сына лет пяти-шести с диагнозом "острый аппендицит", кроме того, страдавшего тяжелым ревмокардитом. Анестезиология тогда находилась на таком уровне, что лечащий педиатр категорически потребовал проводить операцию под местным обезболиванием. Все осложнялось тем, что ребенок был весьма избалован, нетерпелив, а брюшная стенка его была более десяти сантиметров толщиной. 

Когда прошло минут пятнадцать после начала операции, мальчик спросил меня: 

-Ну, как, еще долго? 

-Да нет, не очень. Вот ковыряюсь потихоньку. 

Кругом меня стояли наши врачи, педиатр, и атмосфера была напряженной, чем более что у ребят этого возраста подобного рода вмешательства мы обычно делали под наркозом. 

-Знаете что, - сказал неожиданно Игорек, - вы не волнуйтесь и не торопитесь. Не так уж и больно, я потерплю... 

Сознательность и воля проявились у мальчика в трудную минуту, когда от него этого меньше всего можно было ожидать. Ведь присутствие на собственной операции - дело нелегкое и для взрослого человека. 

Врач детского хирургического отделения должен обладать особыми качествами. Дети любят улыбку, ласковое слово, ценят шутку, юмор, внимание. Про одного внешне довольно привлекательного, но сумрачного врача маленькая девочка сказала: "Он некрасивый, злой, я его боюсь". И наоборот, про ординатора с весьма заурядной внешностью, скромную, но милую и приветливую женщину больные ребятишки говорили: "Она очень хорошая и такая красивая!" 

ЛЮБОВЬ 

Когда оперируешь ребенка, его необходимо любить. Речь идет не о всеобщем значении этого слова или его медицинском суррогате, а о той настоящей любви, которая имеет свое начало, кульминацию и постепенный спад. Хотя с этим спадом бывает по-разному. И к этому я еще вернусь. 

В начале своей работы я был подсознательно, а впоследствии и вполне сознательно убежден, что очень трудно ставить диагноз или добиваться хорошего операционного результата без душевного контакта с ребенком. Постепенно это стало профессиональным приемом моей работы. 

Но где же предел, где рамки такого контакта? Чем больше я задумываюсь над этим, тем больше убеждаюсь, что во многих случаях, за исключением разве что очень кратковременных, дело именно в любви... Причем вопрос пола имеет второстепенное значение. Конечно, девочки чувствительнее, и уже с двух-трех лет в них пробуждается маленькая женщина. Но и мальчики, особенно душевные и Чуткие, остро нуждаются во внимании и ласке. 

Начинается все с первого знакомства. Зная, что мне предстоит оперировать данного товарища, я стремлюсь создать атмосферу доверия и взаимопонимания. Здесь многое мне помогает и многое препятствует. 

Согласитесь, что когда отсутствуют родители и приходит человек, который приветлив, шутит, не обижает и не обманывает и который тебе симпатичен, то к нему рождаются определенные чувства. Кроме того, вокруг носятся легенды. Чаще всего они сопровождают хирурга, который постоянно появляется в палатах в связи с различными чрезвычайными обстоятельствами на заре или среди ночи, окруженный группой взволнованных помощников. Понятно, почему дети начинают "играть в профессора". Один из них делает обход, другой шутит, третий обещает выписать домой - и все в очень похожей манере. А от игры до легенды - один шаг. Впрочем, как и в настоящих легендах, правда в них перемешана с вымыслом. Наша палатная сестра поведала мне смешную историю. 

Как-то раз я проходил по коридору. Кто-то из малышей довольно громко поздоровался. 

-Привет! - ответил я ему. - Подтяни штаны, а то упадут. 

-Ничего. Упадут, буду ходить так, - сказал пацан. Я торопился и ушел. А дальше был такой диалог. Приятель моего собеседника заметил ему: 

-Ты с ним поосторожнее шути. Он здесь все может. 

-Так уж и все? 

-Точно. Вот видел в третьей палате парня с длинными волосами, Геньку? 

-Ну, видел. 

-Так его привезли сюда девочкой. Она плакала. Не хотела быть мальчиком. А он с родителями договорился. И все переделал. Теперь она Генька. а не Галя. Понял? 

В этой истории все правда, ибо мы одно время усиленно занимались проблемами истинного и ложного гермафродизма. Однако у ребят может возникнуть своя точка зрения... 

Но вернусь к любви. Препятствует возникновению контакта с ребенком обстановка, в которой проходит наша жизнь. Суета. Короткие минуты общения. Не то что у профессора, но даже у лечащего врача-хирурга таких минут не так уж много. А главное - великое разнообразие всяческих процедур, каждая из которых несет в себе что-то непонятное и поэтому страшное. Некоторые ребята, особенно малыши, как бы вы их ни уговаривали, не желают ничего понимать и слышать. Они могут полностью отключиться от людей, носящих белые халаты. 

И все же большинство ждет от них ласки и любви, причем ответное чувство бывает более сильным и продолжительным. Это и понятно. У врача ребят много. А он у них - один. Они ждут тебя. Понимают твое самочувствие и настроение. И оно им передается. А от них обратно к тебе. Вот попробуй быть с ребенком не веселым, не ласковым, не приветливым. Как аукнется, так и откликнется. Наверное, поэтому педиатры надолго сохраняют душевную молодость и некоторое подобие той человеческой инфантильности, которая так хороша в умеренных дозировках... 

Лиле лет пять. Это - нормальный, организованный ребенок. Иными словами, девочка посещала детский сад. А поэтому больница не была для нее явлением необычным или сверхъестественным. Просто ока один ребячий коллектив сменила на другой. С такими ребятами проще. Они знакомы с законами дружбы. Знают, как себя обслужить. Как есть. И много важных жизненных истин, которые недоступны пониманию их "домашних" сверстников. Самое смешное, что некоторые из этих истин не усваиваются "домашними" детьми до вполне зрелого возраста. Просто потому, что они не прошли через горнило детсадовского коллектива. 

-Здравствуй, - говорю ей и протягиваю руку. Она дает мне свою, согретую под одеялом, и нежно улыбается. 

-Ты чего? Сон хороший видела? 

-Ничего я не видела. 

-А чему ты улыбаешься? 

-Вы тоже улыбаетесь. А почему на вас зеленая рубашка? Вы на операцию идете? 

-Да. 

Во время разговора она очень напряжена и внимательна, получая запас информации, которым потом, когда я уйду, будет обмениваться с подружками. Мы с ней говорим вполголоса. Со стороны может показаться, что старые друзья делятся важными, не терпящими разглашения секретами. На все деловые вопросы она отвечает серьезно, не придаваяникакого значения их содержанию. Чувства наши, как и у взрослых, скреплены интонациями, понимающими взглядами, прикосновением ладоней. 

Кстати, о прикосновениях. Ребята - и девочки и мальчики - не признают никаких прикосновений. Ну, разве что легкий щелчок по носу условно обозначает шутку. Потрепать по щеке можно не всякого. Это фамильярность, которую не все прощают. В знак особой дружбы тебя могут взять мизинцем за мизинец, колечком. Но это - признак исключительно добрых отношений... Кульминация чувств нарастает перед операцией и в первые дни после. 

Перед операцией мы обсуждаем обычные вопросы, каждый из которых очень важен для нас обоих. 

-Я буду слышать, как меня оперируют? 

-Ну, что ты, будешь крепко спать. 

-А не бывает так, чтобы не заснули? 

-Никогда. 

-А вдруг я не проснусь? 

-Включим радио или телевизор, и ты проснешься. 

-А маму ко мне после операции пустят? 

-Обязательно. Но не в первые дни, а попозже. 

-Когда я вернусь сюда, в эту палату? 

-Да. Но зато тебя покажут маме по телевизору. И ты в это время будешь говорить с мамой по телефону и улыбаться. 

-Зачем улыбаться? 

-Неужели ты покажешь маме, что тебе больно? Она же расстроится. 

-А сильно будет больно? 

-Вначале - да. Но потом с каждым днем будет легче и легче. 

-А смеяться будет больно? 

-Лиля, ты все уже прекрасно знаешь. Тебе рассказали твои подружки. Ты меня просто проверяешь и морочишь мне голову! 

-Знаете что? Поцелуйте меня. 

-Может, лучше после операции? 

-Ладно!.. вмешательства. Но почти со всеми ребятами возникает одинаковая дискуссия. 

-Лиля, давай дышать поглубже. 

-Не могу. Больно. 

-Нужно обязательно. Открой рог пошире и вдохни. А потом медленно выдохни. Хорошо. Теперь постарайся повернуться на бочок. Если хочешь, я тебе помогу. 

-Ой, больно! Нет, я сама. Так? 

-Отлично. Попробуй повернуться на живот. 

-Не могу... 

-Как хочешь. Но рана будет болеть меньше. Когда у меня была операция, я на животе и спасался. 

-А кушать на животе можно? 

-Пожалуй, не очень-то удобно. 

-Тогда я повернусь в другой раз. 

-Валяй. Будь здорова. 

Потом ее перевели в палату. Мы виделись все реже. Перед выпиской они заходили ко мне с мамой попрощаться. Прошло много лет. Понятно, что я забыл Лилю, ибо и после нее у меня было много любимых ребят. Но вот в троллейбусе ко мне обратилась молодая женщина с ребенком и напомнила историю, подобную этой. Она рассказала, что долгие годы вспоминала больницу, где она лежала девочкой. Как там вкусно кормили. Как заботились. И пусть после операции было тяжело, но она готова была, особенно в первое время после выписки, перенести все сначала, лишь бы утром услышать: 

-Здорово! Как дела?.. 

Вот поэтому, когда я занимаюсь с врачами-курсантами, особое внимание стараюсь уделять "мелочам" взаимоотношения с больными. 

Нельзя говорить ребенку, что ему покажут кино, вызывая на процедуры. Лучше прямо сказать: "Придется перенести вливание, укол, перевязку. Постараемся сделать осторожно. Потерпи, все ребята терпят". Или, если процедура болезненна и предстоит дать наркоз, предупредить: "Дадим понюхать лекарство, чтобы не было больно". 

Обманывать ребенка нельзя ни в коем случае! Опасно подрывать его веру в слова взрослого. В конечном счете обман раскроется и обернется жестокой обидой. 

Известная самостоятельность - своеобразный фон пребывания детей в хирургическом отделении, где они в большей мере предоставлены самим себе. Потому что не только хирурги, но и весь персонал, подчиненный четкому ритму работы, много времени вынуждены отдавать обследованию детей, самой операции и т. д. И здесь ничьей вины нет. Просто на каждого хирургического больного приходится затрачивать гораздо больше "человеко-часов". И пока этот факт не будет учитываться и пока с хронометром в руках (дело совсем не сложное) не подтвердят ту прописную истину, что персонала в детском хирургическом отделении не хватает, до тех пор будет сохраняться положение, при котором именно там, где это больше всего необходимо, дети не будут полностью ухожены. 

Правда, мы всячески стремимся облегчить положение медиков и пациентов. Значительную часть анализов заблаговременно может провести районная поликлиника, подготовка к некоторым операциям возможна дома или в специализированном санатории. Да и в самой больнице обследование ребенка теперь группируют в комплекс единовременных поднаркозных и биохимических исследований. Кроме того, при несложных, успешно выполненных вмешательствах (удаление небольших опухолей, грыжесечение, аппендицит)детей по договоренности с родителями выписывают уже на третьи-четвертые сутки, а для снятия швов привозят специально. Все это значительно сокращает пребывание ребенка в больничных условиях, меньше его травмирует. 

И все-таки... У нас еще есть нереализованные мечты. Например, чтобы было больше штатных воспитателей. И чтобы медицинские сестры проходили курс педагогики и психотерапии - в обязательном порядке... 

Дети 

В какие только положения не попадали люди нашего поколения и как по-разному они себя вели. Вот бурное комсомольское собрание в школе. Обвиняют одного из товарищей в воровстве. Доказательств нет. Но парень личность беспокойная и колючая. Одни, поборники справедливости, страстно его защищают, другие, наживая свой небольшой, но верный капитал, обвиняют. 

Вот - война. Московские студенты под Смоленском строят дзоты, роют противотанковые рвы. А враг близко. Одни преданно выполняют свой долг. Другие, сопровождая болеющих и "заболевших", в первую очередь эвакуируются в Москву. 

Вот - фронт. Об этом много писалось, и не мне повторять известное. Добавлю лишь, что проявления некоторых черт человеческого характера, скрытых глубоко и недоступных взгляду даже прозорливого наблюдателя, принимали столь неожиданную форму, что она поражала и многоопытных людей, немало повидавших на своем веку. 

Вот - демобилизация из армии и трудные, голодные послевоенные годы. Питание как проблема... 

Даже в спортивном походе, зарубежной туристической поездке, обстановке в какой-то мере неординарной, - людей как будто высвечивают безжалостные юпитеры или ослепительное солнце. Здесь уже не может быть блеклых и серых красок, полутонов: белое - так уж белое, а черное - черное! Они становятся сочными и естественными! 

Ребячьи характеры столь же разнообразны, как характеры взрослых. Вот разве что лежат они на поверхности и различимее при первом взгляде. А взрослые зачастую играют роль. Не то, чтобы нарочно. Хотя и так бывает. Но ту роль, тот свой образ, который им видится. И в необычном окружении любой человек,-в том числе и маленький, проявит себя быстрее и ярче, чем в обычном. 

Вначале обратимся к меньшинству. К той группе ребят, которые наблюдаются реже и, быть может, именно поэтому в большей степени обращают на себя внимание. 

Исследователи. Чаще всего мальчики. Действуют они в одиночку, но иногда объединяются в группы - по двое, по трое. Располагая избытком свободного времени, они изучают непонятные предметы и явления. Откручивают слабо завинченные болты. Втыкают согнутую проволоку в оба отверстия розетки электрической сети. Проверяют, замолчит ли радио, если так же поступить с розеткой радиопроводки. В туалете поджигают разные порошки и таблетки, чтобы сравнить их пламя. И просто узнать, какие из них горят, акакие нет. Они перерезают протянутый по плинтусу провод, чтобы посмотреть, где и что погаснет. Пусть ничего не гаснет. А бригада радистов будет, проклиная все на свете, искать причину нарушения внутренней связи по селектору. Ребятам об этом ничего не известно. Они продолжают свою бурную деятельность, ибо они - исследователи. Представьте себе, что из них получится в недалеком будущем... 

Невропаты. Нет, их нельзя назвать трусами, хотя среди них таковые и попадаются. В своих проявлениях, позднее, они показывают себя зачастую хорошими ребятами. Но так уж устроены и воспитаны, что их волнует и интересует все происходящее в отделении. Они прислушиваются к шумам, плачу, крикам. Их нервируют непонятные запахи. Они задают массу вопросов. - с момента поступления до момента выписки: "А куда меня положат?", "А что у этого мальчика?", "Когда будет операция?", "Почему у меня здесь рубашка приклеилась?", "Кто мне снимет швы?", "А когда разрешат ходить?", "Зачем Миша съел мое яблоко?", "Можно мне теперь кататься на лыжах?.." Число вопросов - необозримо. Задаются они всем без исключения. Я видел маленького мальчика, который стоял около постельки годовалого младенца, бессмысленно уставившегося на чудовище с забинтованной головой, и спрашивал его: "Спать хочешь? Кушать хочешь? У тебя живот болит?" Впрочем, не исключено, что в нем пробуждался будущий врач... 

Деловые люди. Они все время заняты чем-то важным. Или обсуждают итоги хоккейного матча, переданного по радио. Или помогают медицинской сестре скатывать марлевые шарики. Или обмениваются какими-то материальными ценностями друг с другом. Одни из них старательно рисуют. Самые маленькие представители этой категории не отстают отстарших, а поэтому упорно часами сосут ногу резинового слоненка или отрывают голову кукле. Объединяет их одно общее качество: они деловиты, серьезны и не теряют времени напрасно. Их будущее обеспечено: деловой человек нигде не пропадет! 

Нежные. Сидят ли они в кроватке, идут ли неверными шагами по коридору, читают ли в одиночестве, но у всех у них в глазах светится нежность. Подойдите к такому субъекту. Заговорите с ним, пошутите. Или приласкайте. Он доверчиво к вам прижмется, вы почувствуете, как от него исходит не только физическое тепло, но какое-то материализованное стремление к ласке. После того как с такими ребятами поговоришь, у самого на душе как-то светлеет. И видно, что такое непродолжительное общение остро необходимо им самим. Настроение становится бодрее, аппетит лучше. Они даже быстрее поправляются. 

Воришки. В отделении ведут себя, как настоящие соловьи-разбойники. Тащат все, что попадет под руку. Игрушки, цветные карандаши, соски и куклы у малышей, книжки у старших ребят. Иногда они встают ночью. Не знаю - на горшок ли или их толкают беспокойные сны. Но они на цыпочках подходят к кровати сверстника и из-под подушки вытаскивают любимую машинку с красным подъемным краном. Иногда объектом кражи служит еда. Как ни отбирай у ребят их передачи, положи их хоть в холодильник, в буфетную или в специальный шкаф, - они умудряются спрятать кто яблоко, кто конфету, кто печенье. Когда я застаю в закутке около ванны или туалета парня с блудливыми глазами, в судорожной спешке жующего гостинец, то чаще всего это бывает он похититель чужой собственности. Несколько раз я пытался выяснить, в чем здесь причина. Сделать какие-то обобщения. 

Мне подумалось, что поведение взрослых накладывает отпечаток и на их детей. Есть разговоры, которые могут воздействовать на непредубежденный слух: "Достаньте", "Нужно обратиться к Ивану Карповичу", "Мы были у него дома - музей! А дача! Живут же люди". Проблема того, как, кто и каким образом может что-то достать, не абстрактна. Она разлагает и более стойкие души. Что же говорить о детях? Вспомните, а вы не вели при них со своими друзьями беседы на подобные темы, не очень при этом задумываясь, какое влияние это окажет на формирующийся характер? 

Может быть, пока ребенок находится в обычной обстановке, он нормален. Но вот произошел стресс, перемена декораций, и из самой глубины вылезло, к ужасу родителей и огорчению медсестер, запрятанное глубоко и никому доселе не известное качество. 

Безразличные. С ними проще. Они не причиняют дополнительных хлопот. Равнодушно открывают ротик, когда им туда вливается микстура. Спокойно проглатывают довольно противные порошки и без сопротивления относятся к разным процедурам. Без любопытства встречают вновь прибывшего товарища по несчастью. Без огорчения расстаются с выписанными домой. Недолго погоревав после разлуки с родителями, они начисто забывают о них. Кстати, подобного рода отключение от дома распространяется на более широкую категорию детей. Значительно более широкую, чем это могут себе представить некоторые любвеобильные родители. 

Равнодушных ребят я не очень люблю. Когда они вырастают, они нередко способны сохранять это свое главное свойство. Даже тогда, когда жизнь требует занять более определенную позицию. Но зачем им это?.. 

Трусишки. Их мало, но они существуют. Боятся абсолютно всего, без исключения. Укола и клизмы, процедуры и ее отмены. Непонятных слов и терминов. Объяснять им что-либобесполезно: они вам не поверят. "Да-а-а, я уж знаю", - отвечает такой ребенок в смертельном страхе. Вставать после операции он тоже боится. Не потому, что больно, а вдруг швы лопнут? Он мешает нам в диагностике. Сознательно все путает. 

В какой-то мере мне удалось найти противоядие против этих ребят. 

-Здравствуй, - говорю такому трусишке, - давай сюда руку! 

Считаю пульс, смотрю на него, как он себя держит, и вдруг задаю вопрос: 

-Операции боишься? 

Ответы бывают разные. Нередко честно говорит: 

-Да! 

Но это еще не самые большие трусы. Те отвечают по-разному. 

Пока продолжается наш спокойный и серьезный разговор, рука медленно скользит по животу против часовой стрелки, слева, вверх и направо, чтобы выявить аппендицит. Вначале поверхностно, словно поглаживая, а потом все глубже... Так удается уловить симптомы, которые у ребенка настороженного, сопротивляющегося уловить бывает трудно. К сожалению, и этот прием не абсолютен. Нередко мы допускаем диагностические ошибки, за которые потом приходится горько расплачиваться. 

Трусость больше всего бед приносит в трудных условиях. И не у одних детей. 

Анархисты. Во все времена существовали люди, которые не приемлют дисциплины, не терпят над собой никакой власти ни в какой форме. У детей это выражено, пожалуй, в большей степени, чем у взрослых. Нет требования, которое не вызывало бы у них сопротивления: "Почему вставать? Я хочу спать!", "Не пойду на процедуру. Вон к той девочке приходят в палату, пусть ко мне тоже придут!", "Не имеете права без моего разрешения!". В них остро развито чувство справедливости, разумеется, в собственной интерпретации. Справедливости для себя. Они ни с чем не считаются. Когда такому "анархисту" объясняешь, что это плохо, то в первый момент создается впечатление, что он все понял. Но впоследствии оказывается, что он слушал, но не слышал. Он не в состоянии переступить через себя. Это выше его сил. Он весь во власти своей разбушевавшейся натуры. 

Среди многих чрезвычайных происшествий, периодически сотрясающих любую крупную детскую больницу, было одно, о котором стоит рассказать. 

Ранним летним утром мы застали дежурную сестру травматологического отделения в слезах. Убежал Михайлов. 

-Где он сейчас? 

-Ищут... 

Оказалось, что парень со сломанной рукой в гипсе вылез из палаты через окно и спустился со второго этажа по водосточной трубе. Поскольку он был з больничной пижаме,его быстро приметил один из постовых милиционеров и препроводил в больницу. 

-Нехорошо, товарищи медики! - заявил он. - Плохо следите за своими больными. Непорядок! Что же это будет, если они станут в таком виде по Москве разгуливать. Да и родители на вас надеятся. Нехорошо! 

Мы были искренне огорчены происшедшим. Срочно начали искать виновных. Но разве можно обвинять двух ночных сестер и нянечку? Даже если бы они беспрерывно ходили из палаты в палату большого отделения, коридоры которого забиты "травматиками", они все равно не смогли бы предупредить побег подростка. 

-Михаил! Зачем ты удрал? 

-Надоело лежать. Рука уже не болит. 

-Тебе вчера Елена Федоровна сказала: перелом может сместиться, поэтому и держим. Как только опасность пройдет - сейчас же выпишем. Нам ведь самим трудно. Видишь, как отделение переполнено. 

-Подумаешь! 

-Упал бы с трубы, из-за тебя могли бы люди пострадать. Слыхал, что милиционер говорил? 

-Все равно убегу я. Кость сместится - поставите. Или сошьете - это ваше дело. А здесь мне скучно... 

Никакие доводы на него не могли подействовать. 

Все знают, что анархия, кроме всего прочего, это еще и гипертрофированное "Я". И все-таки в глубине души мне кажется, что, с точки зрения становления человеческой личности, может быть, некоторая доля анархии имеет какие-то преимущества. Но, наверное, только на определенном этапе и в умеренной дозировке. 

Интеллектуалы. Вы думаете, что это результат воспитания? Образования? Среды? Возможно. Спорить не стану. Но в том, что интеллектуалами рождаются, У меня нет сомнений. Мне не удастся подтвердить это убеждение статистическими выкладками или специальными исследованиями, проведенными среди новорожденных. Однако общение с детьми разных возрастов показывает, что подобная прослойка существует. 

Посидите тихонечко, когда несколько ребят обсуждают свои проблемы. Или побеседуйте с ними на любые темы. Коль скоро такой разговор приобрел доверительный, искренний характер, то неожиданно среди собеседников появится личность, которая вас поразит. Между прочим, для остальных ребят он обычен. Они таких знают и к ним привыкли. Он обрушивает на вас уйму сведений, о которых вы не имели представления. Он рождает такие ассоциации, которые вам не приходили в голову и не могут прийти. Оказывается,что он располагает данными из самых разных областей человеческого познания. 

Акселерация? Ничего подобного! Такие ребята были всегда. Вспомните свое детство. И у вас в первом классе был свой Леша или Жора, про которого все дружно говорили: "Да, да, вот это голова!" Вероятно, правильнее всего под интеллектуальностью понимать врожденное свойство человека нести в себе определенный набор качеств. Впрочем, людей с мощным интеллектом не так много не только среди детей. 

Страстные. Наверное, следовало бы подыскать более точное определение таким ребятам: горячие, живые, неравнодушные, взрывные, подвижные. 

-Девочки! Какой ужас я видела! Ирка бежала по коридору, и у нее вдруг оторвалась подметка от тапочки!.. 

Ни одно явление не воспринимается такими ребятами спокойно. Все у них "потрясающее", "замечательное", "прекрасное", "отвратительное". 

Если рано утром слышишь в палате требовательный голос: "Скажите этому мальчику, чтобы он никогда не смел!", - то обладатель его относится именно к этой, а не другой категории лиц. С ними трудно и в больнице, где их лечат, и на работе, и дома. О доме, пожалуй, лучше помолчать во избежание ненужных комментариев. 

И все же именно такой человек скорее всего придет к тебе и скажет: "Я подумал, я был не прав". Правда, здесь иногда становится ясно, что не прав был не он, а ты сам... 

Нормальные ребята. Они составляют большинство. Мальчики и девочки, которые дают адекватные реакции: когда нужно - смеются, а в трудных случаях - плачут. Способные посидеть, почитать, позаниматься. Готовые шуметь, кричать, ходить на голове, когда у них аккумулируется запас энергии или переживаний и им необходимо немедленно разрядиться. Понятно, что это не всегда синхронизируется с нашим настроением. 

Не могу сказать, что в больнице с ними особенно легко. Ведь они реагируют на окружающее не так, как нам, медикам, этого хочется, а так, как должны реагировать нормальные дети. В каждом возрасте существуют свои особенности, варианты. Вот и получается разнообразие отношений, определяющих сложности нашей работы. 

Кстати, об определении слова "нормальный". В Швеции в 1968 году начал работать детский госпиталь Сант-Джоранса. Учреждение построено с учетом потребностей не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня. Достаточно сказать, что 229 коек и поликлинические кабинеты размещены в 160 тысячах кубометров здания. Распределение коек таково, что на психоневрологию приходится около 14 процентов (это много!), а на хирургию с интенсивной терапией - 35 (это как раз!). 

Местные коллеги объяснили мне. Поголовное изучение детей, начиная с самого раннего возраста, показало, что отклонения в их нервно-психическом развитии от тех параметров, которые принято считать нормальными, столь велико, что, очевидно, этой проблемой и в Швеции, и во всем мире предстоит серьезно заняться. 

Что получится из таких детей? Нельзя ли повлиять на развитие ребенка таким образом, чтобы из него вырос полноценный, здоровый взрослый? Не вдаваясь в медицинские подробности понятия "здоровый ребенок" (в психоневрологическом плане), с достаточной уверенностью могу сказать, что если расположить всю популяцию особей одного возраста в зависимости от их отношения к параметрам "нормы", откуда вправо и влево пойдут лица, дающие какие-либо отклонения, то в образовавшейся параболе нормальные лица займут центральный, но весьма узкий промежуток. Поэтому, когда ребенок или взрослый в ответ на физическое, нравственное или социальное потрясение реагирует чрезмерно остро или своеобразно, легче всего объяснить такую реакцию его отклонением от нормы или психической неполноценностью. 

Вспомните: ничего нового в этом нет! Даже Чацкого в "Горе от ума" довольно быстро отнесли к помешанным. Но гораздо важнее представить себе дело иначе. Нестандартные реакции способны давать люди с более лабильной нервной системой. Но они ничуть не хуже других, которые способны выдержать самые большие трудности и разные жизненные неурядицы. Очевидно, правильнее будет понять точку зрения первых, по сути своей совершенно нормальных, людей, отнестись сочувственно к их переживаниям и задуматься над тем, что именно те факторы, которые вызвали столь неадекватные реакции, на самом деле неблагоприятны. 

Все высказанное выше созрело у меня еще давно, когда мы в клинике шире применяли местное обезболивание. Исследования и операции мы производили после того, как делались инъекции новокаина или анестезирующим средством смазывалась слизистая оболочка. Во многих случаях операцию, особенно у старших детей, можно было проводить без наркоза. Но какой ценой! Обезболивание, достигаемое ценой боли. Что ни говорите, но вкалывание железной иглы в тело, даже если игла полая и по ней вливается новокаин, страшно и больно. А каково это терпеть малышам, которые ничего не понимают. Помню, один спрашивал другого: "Тебе как будут делать операцию, под наркозом или под терпением?!" Здесь нет ошибки. Разговор о нормальных детях и обезболивании тесно связан между собой. Ибо никто не доказал, что душевная травма или душевная боль слабее боли физической... А срыв возможен и здесь и там. Скорее всего, наша задача состоит в том, чтобы возможно большее число детей считать нормальными и для этого создавать им соответствующие условия. 

Разные детские характеры, несходное поведение ребят в однородной ситуации дает повод к размышлениям. Но мне хотелось бы подвести итоги чисто утилитарного характера. 

Дети в отличие от взрослых, попадая в больницу, абсолютно беззащитны. В случаях, где взрослый попросит или потребует определенного порядка, ребенок даже не будет знать, что порядок нарушен. Вот почему мы, персонал детских учреждений, обязаны самым пристальным образом следить за теми "мелочами" в больнице, которые могут или облегчить пребывание в ней, или сделать его невыносимым. 

Сравнивая ребенка и взрослого, видишь, что человек зрелый, а тем более пожилой, завершен в формировании своего характера, привычек. Его можно уподобить твердому сплаву, изменить форму которого - дело трудное, почти невозможное. Тогда как ребенка скорее можно уподобить глине, на которой даже небольшое усилие, настойчивое, но постоянное давление оставляют деформацию, сохраняющуюся на всю жизнь. Вспомните свое детство. У лиц с хорошей памятью всплывут отдельные, казалось бы, не заслуживающие внимания случаи, точно запомнившиеся и сами по себе не представляющие ничего особенного, но наложившие властный отпечаток на отношение к явлениям подобного рода, определившие реакции в сходной ситуации. 

Пусть и непродолжительное нахождение ребенка в больнице, да еще в хирургическом стационаре, - стойкое для него воспоминание. И не только воспоминание, но влияние на восприятие окружающих его людей и их отношений. Ибо все это происходило с ним в чрезвычайных условиях. Коль скоро мы будем помнить об этом, мы сумеем помочь не только больному или пострадавшему телу ребенка, но и его неокрепшей, нежной душе. Что не менее важно. 

Хирург 

Детская хирургия - не просто общая хирургия с поправкой на ребячий возраст. Это качественно иная ступень в развитии медицинской науки и практики. Так же, как нельзясчитать, например, что детская литература отличается от взрослой лишь крупным шрифтом и обилием рисунков. Сравнение, конечно, очень приблизительное, но все же закономерное. 

Оперируя взрослого, хирург стремится восстановить определенный порядок, равновесие в организме, существовавшее до болезни. Иное дело маленький пациент. Организм ребенка еще не созрел, не сформировался, он развивается, причем не всегда равномерно. Тут нельзя просто исправлять и восстанавливать то, что было. Оперированному органу предстоит еще расти, "доспевать", менять свою форму. Накладывая швы на легкие, пищевод, печень, хирург должен видеть не только крошечные лоскутки живой ткани, трепещущие под его рукой, но и то, во что они превратятся через 15 - 20 лет. Не подумаешь об этом, сделаешь шов на миллиметр длиннее или отведешь чуть в сторону - и он, даже самый аккуратный, технически безупречный, в дальнейшем может грубым рубцом стянуть нежный орган, помешать ему нормально развиваться. 

Основной закон для врача, оперирующего ребенка, - действуй, как хирург, а мысли, как педиатр. Детская хирургия возникла как прочный сплав старших наук, общее их дитя. 

Писать об операциях врачу более чем сложно. Он должен обладать определенными способностями, чтобы обнажиться перед читателем и передать свои переживания, чувства, взаимоотношения с коллегами и больными. Не знаю, нужно ли это, ибо одна из сильнейших сторон нашей специальности заключена именно в некоторой дистанции между нами, врачами, и пациентами. Они при всем своем желании никогда не будут в состоянии правильно понять и верно оценить саму суть мужества и ответственности хирурга. Мне не дано винить тех, кто стремится проникнуть в наши профессиональные тайны и психологическую атмосферу хирургии. Тем более, что журналисты и многие читатели проявляют большой интерес к подобным произведениям. Вместе с тем я понимаю, что в нескончаемом потоке книг, наводняющих мир, литература такого рода должна найти свое определенное место. Речь идет лишь о тех границах, которых каждый автор находит нужным придерживаться. 

Мне хочется, чтобы у читателя никогда не возникало представления о хирургах, как о людях, однородных в своем отношении к профессии в целом и к каждому больному в отдельности. И дело здесь отнюдь не только в том, что все мы разные... 

На протяжении своей жизни хирургу (здесь я, правда, повторяюсь) приходится переходить определенную черту, и не единожды. Первый раз, когда он впервые самостоятельно выполняет операцию. То есть когда он проводит ее без помощи или присутствия старшего помощника и понимает всю меру моральной ответственности. Проходит немного времени, и возникает необходимость произвести операцию, которую он никогда не видел, а знает лишь из специальной литературы. Это также определенный рубеж, требующий подготовки, планирования, обдумывания возможных вариантов, осложнений и многого другого. Потом наступает момент, когда предстоит начать операции, которые ни в этом учреждении, ни в городе, ни в стране еще не делались. Успех зависит от целого коллектива. Операция опасна для жизни пациента, но если от нее отказаться, то ни хирург, ни его коллеги не сумеют помочь в неотложных ситуациях. Другими словами, в тех случаях, когда без операции гибель больного неизбежна... 

И, наконец, хирург накапливает столь большой опыт, что у него возникает идея изменить известную операцию или даже предложить принципиально новый способ, который даст лучший результат, чем описанные ранее. 

Вероятнее всего, не все хирурги по долгу службы, опыта или мастерства переживают все эти стадии. Более того, здесь напрашивается аналогия с искусством. Среди художников или скульпторов есть счастливые люди, которые "находят себя". Они успешно и порой очень талантливо разрабатывают один из найденных ими приемов, доводят его до совершенства. Затем, после упорного труда, поражают современников, а иногда и потомков предельно отточенной индивидуальной манерой творчества. 

Существует и другая категория - беспокойные искатели. Как только ими открыт какой-то "секрет", оригинальный подход к композиции или цветосочетанию, так в тот же момент эта, зачастую необычайная, находка перестает их интересовать. После нескольких вариантов или повторений, позабавившись новеньким, они пускаются в путь дальше. Потом кто-то, сознательно или бессознательно заимствовав новаторскую сущность этого поистине бесценного начинания, дает ему жизнь в результате целеустремленной, титанической работы. Именно ему суждены лавры победителя. И в этом нет ничего несправедливого, ибо еще древние говорили: "Мысль тому принадлежит, кто лучше высказать ее сумел"... 

Дотошные наши молодые врачи нередко задают вопрос, на который ответить всегда трудно: "Каким образом придумывают новое?" Обычно в этих случаях я отшучиваюсь или отвечаю что-то вроде: "Лечат больных, думают, думают, вот и все". Сказанное - правда, но она ни о чем не говорит. Попробую привести один пример. 

Вскоре после того, как я начал работать в детской больнице имени Филатова, это было в 1948 году, меня назначили дежурить старшим хирургом. Произошло это из-за нехватки в летнее время специалистов, а у меня был за плечами опыт работы на фронте. Детскую хирургию я знал еще недостаточно, а дежурство вынуждает принимать самостоятельные решения. В сомнительном случае можно позвонить домой опытному хирургу. Но звонишь тогда, когда сомневаешься. А если не сомневаешься? Вот здесь-то и совершаются ошибки. 

Привезли мальчика в возрасте девяти дней. У него была воспалена кожа спины. Флегмона распространилась на значительной площади. Сделал я то, что делают у взрослых и никогда не делают у новорожденных. Широким разрезом рассек больную кожу, отслоил ее от подлежащих тканей и заложил туда марлю, пропитанную раствором, который должен отсасывать в себя тканевую жидкость. Дело в том, что у новорожденных кожа снабжается кровеносными сосудами таким образом, что, кроме длинных поперечных ветвей, большую роль играют короткие стволики. Отслойка кожи сопровождается повреждением этих веточек, что влечет за собой гибель лоскута. Поэтому у детей вместо широкого разреза применяют маленькие насечки в шахматном порядке. Они обеспечивают отток жидкости, напряжение в тканях уменьшается, и кожу нередко удается спасти. 

В данном случае, к сожалению, вся отслоенная кожа через несколько дней вывалилась, обнажив спину ребенка. Не буду рассказывать о том времени и труде, который пришлось затратить, чтобы вытащить мальчика из тяжелого септического состояния. Кончилось все благополучно. Но я никогда потом не забывал об этом своем промахе. 

В Русаковской больнице в 1960 году был организован Центр хирургии новорожденных. Вскоре оказалось, что наиболее частыми-нашими пациентами стали дети с гнойно-септическими заболеваниями. В том числе с флегмоной. Чтобы снизить смертность, было решено поручить разработку этой научной темы одному из наших врачей. Доктор для этогоглубоко изучает отечественную и зарубежную литературу. Каждый больной особенно тщательно исследуется (вот почему отдельные пациенты не любят госпитализироваться в научно-исследовательские учреждения: "Там меня по анализам затаскают!"). За ним устанавливается пристальное наблюдение, применяются новые методы терапии, ибо задача каждой клинической научной работы в первую очередь состоит в том, чтобы добиться улучшения результатов лечения. Но это легко сказать или написать. А сделать более чем трудно. 

Придирчиво прислушиваясь к докладам дежурных врачей по поводу флегмоны новорожденных, я услышал то, что слышал давно, но на что не обращал, очевидно, достаточного внимания: "На протяжении суток состояние ребенка, несмотря на проводимое лечение и сделанные вчера разрезы, ухудшилось. Процесс распространился дальше. Разрезы пришлось повторить"... 

Раньше, когда мы производили разрезы, то обычно ориентировались на пораженную зону, которая от здоровой отличалась более интенсивной окраской и отечностью. "Не может же процесс так быстро ползти? Вероятно, он скрыт под светлой кожей, располагающейся по границе с кожей пораженной, и за короткий срок проявляется в виде выраженного покраснения, - подумалось мне. - Тогда логично провести два мероприятия". В них не было ничего опасного для ребенка, но был принципиально новый подход. Нужно делать разрезы не только на пораженной коже, но и на коже, которая кажется здоровой. Наподобие того, как тушат лесной пожар, окапывая горящий участок земляным валом. И, кроме того, первую перевязку сделать не позднее, чем через 6 - 8 часов после разрезов, на случай, если их будет недостаточно и воспалительный процесс "перекатится" через расширенную зону. Другими словами, маленькие разрезы были призваны сыграть роль не только лечебную, но и предупредительную. Конечно, были опасения - ведь кожа на вид здоровая. Не спровоцирует ли это ускорение процесса? Как ребенок отреагирует на повторные перевязки? Ведь они - сами по себе дополнительная травма. Да и персонал перегружен: у сестер и врачей дежурства нелегкие. Им придется отрываться от других, тоже тяжелых больных... 

Мы посоветовались с товарищами и решили все-таки попробовать эту методику у ближайшей группы больных. Понятно, что, кроме этих разрезов и перевязок, применялись все доступные нам достижения в борьбе с гнойно-воспалительными заболеваниями. В итоге работы удалось, как было сказано в одном из выводов диссертации, снизить летальность при флегмоне новорожденных с 16,1 до 6,4 процента. Или в 2,5 раза. 

А за каждым процентом стоят маленькие дети. 

Среди разного вида травм повреждение сухожилий у детей - одна из наиболее неблагоприятных по своим отдаленным результатам. Не помню точно даты, но что-то в конце 1947года мне пришлось помогать очень хорошему нашему хирургу. Девочка рукой разбила оконное стекло и порезала ладонные поверхности пальцев. Она довольно быстро была доставлена в Филатовскую больницу, и ее немедленно оперировали. Вмешательство было проведено технически прекрасно. Так случилось, что через три года эта девочка попала ко мне на прием. Один палец был согнут и не сгибался. В это время я защитил диссертацию, и у меня освободились время и голова. Обратившись к профессору Сергею Дмитриевичу Терновскому, у которого тогда работал, я попросил разрешения посмотреть литературу, а заодно вызвать всех ребят, которые побывали у нас в больнице по поводу ранения сухожилий. Через несколько месяцев выявилась довольно грустная картина: в значительном числе случаев отдаленный результат лечения - неблагоприятен. Правда, швы накладывались, как это было общепринято, так, чтобы надежно сблизить между собой рассеченные отрезки сухожилия. В это время уже обрел права гражданства новый метод хирурга Беннеля. Смысл его заключался в том, что он отказался от попыток прочного шва. Наоборот, он применял самые нежные швы, но с очень хорошим и полным сопоставлением отрезков. Вместо того чтобы рано начинать движения в пальцах, он фиксировал центральный отрезок пересеченного сухожилия тонким проволочным швом, таким образом предохраняя основной нежный шов от разрыва, если пациент непроизвольно резко согнет палец. Идея оказалась отличной, Автору удалось добиться у взрослых пациентов превосходных результатов даже в тяжелых случаях. 

Но как быть с детьми? Не говоря уже о том, что у нас такой проволоки просто не было, она не могла найти применения у ребят потому, что сухожилия у них тонкие и сложный проволочный шов наложить на них весьма затруднительно. У меня возникла мысль: а если через сухожилие в поперечном направлении провести прочный фиксирующий шов и закрепить его, ну, допустим, на обычных пуговицах? С этой идеей я пришел к С. Д. Терновскому. Ему она понравилась. "Но где ты будешь брать пуговицы? Спарывать с рубашек у дежурных хирургов или пожертвуешь собственными?" - спросил он меня. 

Мы довольно долго ждали пациента, ибо нужна была самая плохая травма на ладонной поверхности пальцев. Такой мальчик с ранами сразу на двух пальцах через некоторое время появился, и операцию я произвел ему по своему варианту. Последствия были на редкость удачными. Тему эту поручили нашему молодому врачу А. Г. Пугачеву, который досконально отработал новый метод в эксперименте, а затем у большой группы больных и защитил кандидатскую диссертацию. 

ЕДИНСТВЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ 

Произошло это за пять лет до начала моей работы в детской хирургии. В сентябре 1942 года во II Таганскую больницу в Москве обратилась миловидная женщина, которая показалась тогда немолодой. Но так как мне было двадцать два года, то я теперь понимаю, что ей было не больше тридцати. Она была полной, но особенно это стало заметным, когда она разделась. Плечи и грудь правильной формы. Бедра и таз почти нормального объема. Но живот! Представьте себе массивный шар этак с полметра в диаметре с намеком на складку посредине. Выглядел он далеко не эстетично. 

-Доктор, - сказала она, - прошу вас помочь мне. Уберите живот. Он мне мешает, особенно в последнее время. 

Меня удивило, каким образом эта женщина умудряется быть полной в разгар войны, когда даже лица с патологическим ожирением худели. Я обещал ей подумать и просил зайти через неделю. Мне хотелось посмотреть, насколько эта операций сложная и смогу ли я ее выполнить в наших условиях. В атласе по пластической хирургии, с которым мне удалось познакомиться, все выглядело более чем просто. Двумя дугообразными разрезами в нижнем отделе живота иссекается, как большой ломоть из арбуза, кожа вместе с прилежащей подкожно-жировой клетчаткой. Затем вскрывается брюшная полость и аккуратно удаляется большая часть сальника, который в этих случаях достигает невероятных размеров и весит несколько килограммов. Нужны лишь терпение и время. 

Жанну М., так звали мою пациентку, положили в палату рядом с девочкой лет десяти, которая была ранена в руку осколком зенитного снаряда. Здесь произошел разговор, в связи с которым мне вспомнилась эта история. 

-Тетя Жанна, - спросила девочка, - а правда, что толстые люди добрые? 

-Правда. 

-А худые - злые? 

-Бывает. Не обязательно. 

-Обязательно! Я живу со своей теткой. Она худая-худая. И злющая-презлющая... Вам будут операцию делать, чтобы похудеть? 

-Да. 

-А нельзя попросить доктора: пусть сделает операцию, чтобы тетка потолстела? 

-Нельзя. Он такие операции не делает. 

Девочка помолчала. А потом, вздохнув, сказала: 

-Молодой он еще. Не умеет. Научится когда-нибудь... 

Вера в медицину у этой девочки была безгранична. А о разговоре этом я узнал много лег спустя от этой самой девочки, ставшей уже врачом и матерью двух милых ребятишек. 


Страница 3 из 7:  Назад   1   2  [3]  4   5   6   7   Вперед 

Авторам Читателям Контакты