Главная
Каталог книг
medic800

Оглавление
А.Сидерский - Третье открытие силы
Юрий Андреев - Три кита здоровья
Владимир Шахиджанян - 1001 вопрос про ЭТО
Энциклопедия сексуальности человека
Бенджамин Спок - Ребенок и уход за ним
Майкл Оппенхейм - Энциклопедия мужского здоровья
Фоули Дениз и Нечас Эйлин - Энциклопедия женского здоровья
С. С. Самищенко - Судебная медицина
Рим Ахмедов. Растения – твои друзья и недруги
В.Ф. Тулянкин, Т.И. Тулянкина - Домашний Доктор
Клафлин Эдвард - Домашний доктор для детей (Советы американских врачей)
Карнейц - Йога для Запада
Джеймс Тайлер Кент - Лекции по гомеопатической MATERIA MEDICA
Андреев Ю.А - Мужчина и Женщина
Елисеев О М - Справочник по оказанию скорой и неотложной помощи
Марина Крымова - Баня лечит
Цзиньсян Чжао - Китайский цигун - стиль 'Парящий журавль'
Светлана Ильина - жизнь в любви
Носаль Михаил и Иван - Лекарственные растения и способы их применения в народе
Дильман В М - Большие биологические часы
Пляжная диета
Джордж Вандеман - ВАША СЕМЬЯ И ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ
Силли Марла, Эли Линн - Летающая домохозяйка: Телесный хлам
Эджсон Вики&Марбер - Йен Целительная диета
Наоми Морияма, Уильям Дойл - Японки не стареют и не толстеют
Иванова К - Принципы и сущность гомеопатического метода лечения
Джиллиан Райли - Ешь меньше. Прекрати переедать
Лиз Бурбо - Слушайте свое тело, вашего лучшего друга на Земле
Брегг Поль - Чудо голодания
Аллен Карр - Легкий способ бросить курить
Шубин Андрей - Сексуальные игры
Сатпрем - Мать, Солнечная тропа
Ферейдун Батмангхелидж - Вы не больны, у вас жажда
Йог Рамачарака - Хатха-Йога
Сантэм Ар - Методические материалы йоги

 

Сидерский А 

Третье открытие силы 

А.Сидерский 

Третье открытие силы 

ОТ ИЗДАТЕЛЯ 

Перед Вами - первая большая самостоятельная работа Андрея Сидерского, достаточно широко известного русскоязычному читателю в качестве переводчика некоторых книг Карлоса Кастанеды, Ричарда Баха, Шри Свами Шивананды и Питера Келдера. Однако в значительно большей степени этот человек известен специалистам в области психофизической тренировки, йоги и боевых искусств - как в Украине, России и Беларуси, так и в Америке, Европе, Индии и на Ближнем Востоке. В "ближнем зарубежье" он известен подсвоим собственным именем, в "дальнем" его знают как Мастера Андрэ единственного в мире из мастеров интегрального тренинга и прикладной психотехники, кто в полной мере владеет омнио-тренингтехнологией - уникальной по своей эффективности системой психоэнергетической тренировки, лежащей в основе дхара-садханы мощного потокового метода осознанного интегрального самосовершенствования человеческого существа. Увидев однажды практику Мастера Андрэ, Шри Т.К.В. Десикачар - сын, ученик и хранитель традиции Кришнамачарьи - одного из величайших мастеров йоги, учителя Б.К.С.Айенгара и Поттабхи Джойса - сказал: "Я чувствую Силу, которая исходит от этого человека. То, что он делает - просто прекрасно. Мой отец был бы в восторге!" Для того, чтобы овладеть тренинг-технологией дхара-садханы, Мастеру Андрэ потребовались годы постоянной тренировки. За это время он встречался и сотрудничал со многими выдающимися мастерами целого ряда как восточных, так и западных традиционных древних и современных направлений психофизического и психоэнергетического тренинга. Книга "Третье открытие Силы", в которой завораживающим действием обладают даже философские выкладки, - не просто написанный в неожиданной современной манере увлекательный мистический роман, но также весьма подробный отчет о некоторых этапах Пути, пройденных Мастером Андрэ под руководством одного из наиболее интересных его учителей. 

ТРЕТЬЕ ОТКРЫТИЕ СИЛЫ 

"Первое открытие Силы совершает тот, кто находит Ее внутри, открывая тонкое в себе как часть бесконечной внутренней вселенной. Второе открытие Силы совершает тот, кто находит Ее вовне, открывая тонкое в Мире как часть бесконечной внешней Вселенной. Третье открытие Силы совершает тот, кто постигает полную тождественность внешнего и внутреннего, видя иллюзорность границ, обозначаемых между ними восприятием, и открывая для себя Единый Поток Силы. Этот Поток пронизывает Пустоту и сворачивает Пространство в вихри материи Мира, подчинен же Он только Воле, истоком которой является Намерение непроявленного Единого осознать самое себя и только лишь ради этого создать в себе проявленное то, что может быть осознано и то, в чем воплощается осознание." Мастер Зы Фэн Чу 

"Дыхание Силы может быть внешним и может быть внутренним, а также таким, в котором отсутствует всякое движение. Будучи управляемым посредством пространства, времени и ритма, становится оно длинным или коротким. Четвертый же тип дыхания Силы есть тот, который ни внешним, ни внутренним никак не ограничен." Патанджали "Йога-Сутра" (3-50, 3-51). 

ОТ АВТОРА 

Вряд ли я сумею в точности восстановить ход событий или же однозначно вспомнить, когда что было. Нет, я, конечно, попытаюсь, несмотря даже на то, что сейчас это уже неимеет ровным счетом никакого значения. Однако твердой уверенности в успехе у меня, пожалуй, нет. Поэтому, обнаружив путаницу в какой-нибудь из глав настоящей книги,не осуждайте меня. Память - очень странная штука... Кто он? Я не знаю. Для меня он был и остается Мастером Зы Фэн Чу из какой-то давным-давно прожитой жизни, обрывки событий которой время от времени всплывают в памяти. Зы Фэн Чу - тот, чей образ проходит сквозь воспоминания обо всех моих воплощениях на этой планете. Один-единственный четкий лик в нескончаемых вереницах смутных картин. Почему-то каждый раз получалось так, что мы с ним приходили сюда в одно и то же время, и пути наши неизменно расходились прежде, чем взаимодействие, ради которого была избрана нами та или иная судьба, оказывалось исчерпанным. Почему так? Может быть, все это было подготовкой ктой жизни, в которой мы живем сейчас - на грани одного из самых критических переломов в судьбах человечества этой планеты? Возможно, когда-нибудь я узнаю... Но, как быто ни было, в этот раз все сложилось иначе. Смерть не вмешалась в наше взаимодействие, и все, что должно было произойти, случилось. А потом... Мы мирно разошлись, отправившись дальше каждый своей дорогой. Я остался здесь, а Мастер Чу покинул страну и вряд ли когда-нибудь сюда вернется. Ему вообще не свойственно возвращаться... Иногда я думаю, что это не важно, потому что такие существа, как он, являются достоянием планеты, и, пока они живы, не имеет ровным счетом никакого значения, в каких странах и на каких континентах они находятся. Временами же мне кажется, что его исчезновение должно было бы кого-то огорчить, поскольку те из человеческих существ подобного рода, кому не хватило мастерства, чтобы вовремя скрыться от навязчивого внимания современников, оставили нам в наследство мировые религии и наиболее основательные философскоэзотерические доктрины. Некоторым частично удалось "проскочить" они образовали могущественные магические кланы, линии передачи тайного знания и тщательно засекреченные ордена рыцарей Духа. Те самые ордена, деятельность которых стоит за иллюзорной объективностью наиболее крутых поворотов истории человечества. Величайшие же из великих прошли почти никем не замеченные, легкими, едва осязаемыми прикосновениями формируя облик самой этой планеты. Наверное, все-таки досадно, однако Мастера Чу здесь не будет уже никогда... Хотя, по большому счету, какое мне дело? Где он жил? Это мне неизвестно. Я не знаю даже его имени в этой жизни. Мы встретились как бы случайно - летом среди береговых скал на краю выжженной солнцем каменистой степи. Он поймал меня на sdnwjs Силы, в качестве наживки на крючке которой болталась такая абстрактная и с тривиальной точки зрения абсурдная вещь, как истинное бессмертие. Что теперь будет? Понятия не имею... Когда Мастер Чу в августе шагал прочь от моей палатки в степь, над которой уже начинали сгущаться сумерки, я знал, что никогда больше не увижу его в этой жизни. Конечно, мне бы хотелось встретиться с ним еще хотя бы один раз и рассказать, во что вылилось все то, чему он меня научил. Однако этого не будет. Я могу сколь угодно упорно убеждать себя в том, что он возвратится, но это не способно ни ни йоту поколебать мою проистекающую из некоего внутреннего знания уверенность в обратном. "Все мы еще когда-нибудь встретимся." Так он говорил. И это верно. Есть место, где все мы всегда встречаемся. И мы непременно встретимся еще и еще раз... Но только в совсем другом здесь и сейчас. А где и когда это будет или было - кто знает? Он ни разу не оглянулся после того, как произнес свои последние слова. Он не оглядывается никогда. Уж мне-то это известно как никому другому, ведь отнюдь не единожды я глядел ему вслед в самый последний раз... 

ВНИМАНИЕ!!! 

МЫ СЧИТАЕМ СВОИМ ДОЛГОМ ПРЕДУПРЕДИТЬ ЧИТАТЕЛЯ О ВЕРОЯТНОСТИ CЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО КОММЕРЧЕСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ НЕКОМПЕТЕНТНЫМИ ЛИЦАМИ ОТДЕЛЬНЫХ ЭЛЕМЕНТОВ ОПИСАННЫХ В ДАННОЙ КНИГЕ МЕТОДОВ ИНТЕГРАЛЬНОЙ ТРЕНИНГ-ТЕХНОЛОГИИ, КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО, НАПРИМЕР, С ТЕХНИКАМИ, ПРИВЕДЕННЫМИ КАРЛОСОМ КАСТАНЕДОЙ В ЕГО РАБОТАХ. РЕЗУЛЬТАТОМ НЕКОРРЕКТНОГО ОБРАЩЕНИЯ С ИНФОРМАЦИЕЙ, СОДЕРЖАЩЕЙСЯ В КНИГАХ К.КАСТЕНЕДЫ СТАЛО МНОЖЕСТВО СЛУЧАЕВ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ЖЕСТОЧАЙШЕЙ НАРКОТИЧЕСКОЙ ЗАВИСИМОСТИ, НЕОБРАТИМЫХ НАРУШЕНИЙ ПСИХИКИ И РАЗРУШИТЕЛЬНЫХ РАССТРОЙСТВ ЗДОРОВЬЯ. ТЕХНИКИ, ОПИСАННЫЕ В КНИГЕ "ТРЕТЬЕ ОТКРЫТИЕ СИЛЫ" ОТНОСЯТСЯ К КАТЕГОРИИ ТЕХНИК ПСИХОЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО ТРЕНИНГА, ОБЛАДАЮЩИХ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ВЫСОКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТЬЮ, И МЫ НЕ ХОТИМ, ЧТОБЫ ХОТЯ БЫ ОДИН ИЗ НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАЛ ЖЕРТВОЙ НЕЧИСТОПЛОТНЫХ ПРОФАНАТОРОВ. В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ НА ПЛАНЕТЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВА ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЕ МОГУТ ОБУЧАТЬ ОМНИО-ТРЕНИНГУ, ПЛАВИТА-САДХАНЕ И ЙОГА-ДХАРА-САДХАНЕ В ЦЕЛОМ. ЭТО - МАСТЕР ЗЫ ФЭН ЧУ И СОБСТВЕННО МАСТЕР АНДРЭ. КРОМЕ НИХ, ЭТОЙ ТРЕНИНГ-ТЕХНОЛОГИЕЙ В ПОЛНОЙ МЕРЕ СЕЙЧАС НЕ ВЛАДЕЕТ НИКТО. ВЕРОЯТНОСТЬ ТОГО, ЧТО МАСТЕР ЗЫ ФЭН ЧУ БУДЕТ КОГДА-НИБУДЬ КОГО БЫ ТО НИ БЫЛО ОБУЧАТЬ, РАВНА НУЛЮ. ОДНАКО ВОЗМОЖНО, ЧТО В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДУЮЩИХ ДЕСЯТИ-ДВЕНАДЦАТИ ЛЕТ ПРАВО ОБУЧАТЬ ОМНИО-ТРЕНИНГУ И ЙОГА-ДХАРА-САДХАНЕ ПОЛУЧАТ НЕКОТОРЫЕ ИЗ БЛИЖАЙШИХ УЧЕНИКОВ МАСТЕРА АНДРЭ. ПОЭТОМУ, ЕСЛИ КТОЛИБО УТВЕРЖАДЕТ, ЧТО МОЖЕТ ОБУЧИТЬ ВАС ОМНИО-ТРЕНИНГ-ТЕХНОЛОГИИ, ПЛАВИТА-САДХАНЕ ИЛИ ЙОГА-ДХАРА-САДХАНЕ В ЦЕЛОМ, ТРЕБУЙТЕ, ЧТОБЫ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ОРГАНИЗОВАЛ ДЛЯ ВАС ВСТРЕЧУ С МАСТЕРОМ АНДРЭ И, ЕСЛИ ТАКАЯ ВСТРЕЧА СОСТОИТЬСЯ, В ЛИЧНОЙ БЕСЕДЕ С МАСТЕРОМ ВЫЯСНИТЕ УРОВЕНЬ КОМПЕТЕНТНОСТИ ВАШЕГО ПРЕДПОЛАГАЕМОГО УЧИТЕЛЯ. ИНАЧЕ ВЫ РИСКУЕТЕ СТАТЬ ЖЕРТВОЙ ОЧЕРЕДНОЙ ПРОФАНАЦИИ, А ЭТО, УЧИТЫВАЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНУЮ МОЩНОСТЬ ТЕХНИК, СОСТАВЛЯЮЩИХ ВЫШЕУПОМЯНУТЫЕ ПОДХОДЫ, ГРОЗИТ ОБЕРНУТЬСЯ КРАЙНЕ ТЯЖЕЛЫМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ. ПО НАШЕМУ НАСТОЯНИЮ МАСТЕР АНДРЭ ПРЕДОСТАВИЛ НАМ СВОИ ФОТОГРАФИИ, КОТОРЫЕ МЫ И ПОМЕЩАЕМ В КНИГЕ, ДАБЫ НИКТО НЕ МОГ ВВЕСТИ ВАС В ЗАБЛУЖДЕНИЕ. ВОШЕДШИЕ В КНИГУ ИЛЛЮСТРАЦИИ, ИЗОБРАЖАЮЩИЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ АСАН, ТАКЖЕ ВЫПОЛНЕНЫ С ФОТОГРАФИЙ МАСТЕРА АНДРЭ, КОТОРЫЕ ОН ЛЮБЕЗНОПРЕДОСТАВИЛ ИЗДАТЕЛЮ. 

(Подпись издательства) 

ОТ ИЗДАТЕЛЯ ТРЕТЬЕ ОТКРЫТИЕ СИЛЫ ОТ АВТОРА ВНИМАНИЕ!!! 

Часть первая НУЛЕВОЙ ЦИКЛ ПОСЛЕДНЯЯ СМЕРТЬ РЫБА ДХАРМА ШИЗИК ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ 

Часть вторая ТЕХНОЛОГИЯ МАСТЕРА ЧУ ДИКИЙ ГОЛЫЙ МЭН И АЗЫ БЕЗРИТУАЛЬНОЙ МАГИИ ИСХОДНОЕ МЕСТО ВОСПРИЯТИЕ ТОНКОГО ОГНЕННЫЙ ЦВЕТОК ОСТАТОЧНЫЙ ПОДАРОК СИЛЫ ЗЕМЛИ ВЕЛИКИЙ ПРЕДЕЛ ОГОНЬ УЛЬТИМАТИВНЫЙ ВЫЗОВ КОФЕЙНЫЙ ЦИГУН И ПАМЯТЬ О ЗАПАДНОМ ВЕТРЕ. 

Часть третья ТРЕТЬЕ ОТКРЫТИЕ СИЛЫ. У ПОГИБШЕГО АКВАЛАНГИСТА РЕЖИМ "НАБЛЮДАЕМОЙ ТРЕНИРОВКИ" КАРМА, ДХАРМА И ИСКУССТВО СЧИТАТЬ ШАГИ ХРАНИТЕЛЬ В СТРУКТУРЕ СОЗНАНИЯ АЛГОРИТМ ТРЕНИРОВКИ И БЛАГОРОДНЫЙ ТАБАК ПУТЕШЕСТВИЕ НА ГРАНЬ ПУСТОТЫ ТЕЛО В ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРАХ И УРОВНИ БЕССМЕРТИЯ ИГРЫ ВОСПРИЯТИЯ БЕЗМОЛВИЕ И ВОЙНА "ВОВНУТРЬ" ПЛАВАНИЕ КАК ТЕХНИКА ИНТЕГРАЛЬНОЙ ТРЕНИРОВКИ ОМНИО-ТРЕНИНГ-ТЕХНОЛОГИЯ, КОНТРОЛИРУЕМЫЙ СЕКС И ПОСЛЕДНИЕ ТОЧКИ НАД "i" ЗНАМЕНИЕ ДЛЯ МАСТЕРА ЧУ 

Часть четвертая ДОРОГА ДОМОЙ СИНДРОМ КУНДАЛИНИ СОВМЕСТИТЬ НЕСОВМЕСТИМОЕ... ...И ПРИ ЭТОМ ОСТАТЬСЯ СОБОЙ ПОСЛЕСЛОВИЕ 

Часть первая НУЛЕВОЙ ЦИКЛ 

ПОСЛЕДНЯЯ СМЕРТЬ 

С тихим шипением ласковое море мягко облизывало светлый песок. - Ciрьожа, Сергiй! Зараз же припини! Боже ж мiй, та шо ж це такеi робиться! Зроби жив?т, негайно живiт шоб на мiсцi був! Не переставая с интересом щупать свой проступивший сквозь кожу рядом с пупком позвоночник, маленький светловолосый мальчик поднял на воспитательницу спокойные, похожие на два бездонных омута глаза. Потом он вдохнул, и его изчезнувший было непонятно куда живот принял нормальный вид. - А что? - тихо спросил мальчик. - Шо?! Вiн ще питаi - шо! Господи, та за шо ж це менi таке i наказанii, ?нш? дiти як дiти, а це i шось таке?!! Нi, я через нього точно у дурку загудю! То горби на спинi поробить, наче крилами хлюпа, чи очi на лоба випне, то язика мало не до пупа висуне! Тепер живiт он десь подiв! Наче не дитина, а йог якийсь дурний, чесне слово! I шо тi батьки собi думають?! 

Он умирал. За врачом послали, но он вполне отдавал себе отчет в том, что это уже ни к чему. Внутри застряла разрывающая на части боль, в горле клокотало, и ему казалось - он вот-вот захлебнется собственной кровью. В течение нескольких последних дней он все время ощущал неумолимое приближение конца. Смерть набирала силу, разрасталась где-то рядом и чуть-чуть позади. А вчера он почувствовал какие-то мягкие удары по животу, начало болеть сердце, и ныли все раны. Но он отнесся к этому спокойно. Конечно, немного досадно, вроде как бы еще жить да жить, однако все равно не совсем понятно - зачем... Чужая земля, бестолковое времяпровождение, каждый день - одно и то же.Ждать нечего: там, откуда они бежали, теперь была новая жизнь, судя по слухам - достаточно жуткая и анекдотично веселая. Но в любом случае давно уже сбросившая их со счетов. Здесь они тоже никому особенно не нужны. И вообще, если бы кто-то знал, как ему все это надоело. Можно было бы застрелиться и раньше - кое-кто так и поступил - но он чувствовал: незачем брать грех на душу. Так или иначе старые раны не дадут долго протянуть. Многие из офицеров, осевших в этом приморском захолустье, уже умерли отран и тоски. Некоторые спились, некоторые каким-то образом втянулись в мутный поток эмигрантского прозябания. Кому-то удавалось найти в себе силы начать здесь все сначала, но эти в поселке надолго не задерживались - перебирались в более оживленные места, поближе к деловой жизни и связанным с нею возможностям. Однако он почему-то знал - это не для него. Он лежал на бильярдном столе, вокруг были шары. Кий стоял справа, прислоненный к засаленной касаниями множества рук бронзовой окантовке средней лузы. Слева он краем глаза видел вытертое зеленое сукно второго стола, с другой стороны немного поодаль грязно-салатовую стену, под ней - дешевый стул светлогодерева, дальше - открытую дверь на террасу с парапетом и каменными ступеньками. Оттуда было видно море внизу. Когда шел дождь, им с Валерой нравилось пить кофе под вылинявшим до сизой белизны тентом на террасе и молча глядеть на серые волны. Сейчас было солнечно и жарко - средиземноморское лето. Валера стоял сбоку и нервно крошил кусок мела о кожаную набойку на кончике кия. Валерины руки дрожали, на висках выступил пот, глаза a{kh наполнены слезами... Когда врач, наконец, пришел, Валера сидел на стуле под стеной и тихо плакал. 

Я умер. То ли где-то случился сбой, то ли это был некий подготовительный этап... В любом случае функциональная эффективность воплощения казалась нулевой. Если бы кто-то знал, как мне надоела эта планета... 

Я неподвижно лежал с закрытыми глазами, делая вид, что сплю. Тех, кто не спал, воспитатели оставляли в постели после подъема до самого прихода родителей. Затем следовали нудные расспросы по дороге из детского сада домой. Почему ты не спал, может быть, чтото болело, или ты хотел есть?.. Я не умел тогда объяснить им, что существует масса вещей, тратить светлое время дня на которые намного целесообразнее, чем на сон. А чтобы выспаться, вполне достаточно ночи, тем более, что есть способы отдыхать, гораздо более эффективные, чем сон. И вовсе не обязательно даже закрывать глаза. Я не мог все это ясно сформулировать, и мне оставалось только недоумевать, как они сами не понимают. Взрослые ведь всегда очень умные и все знают... А тут - совершенно очевидные и такие простые вещи. Я лежал и вспоминал большого дядю, который умер когда-то давнымдавно в комнате с грязно-салатовыми стенами и стулом из светлого дерева. Меня тогда еще не было и не могло быть, потому что был он. Я видел ту комнату его глазами, но думать о нем как о себе не мог. Он - это был он, я - это есть я. Совсем разные люди. Было "чтото", что являлось общим, и для этого "чего-то" я был как бы продолжением того давным-давно умершего человека. Я явственно ощущал это, но объяснить... Объяснить даже себе самому я ничего не умел. Да и какие могут быть объяснения у четырехлетнего ребенка? И потом - зачем? Кроме того, я почему-то боялся, мне казалось, что рассказывать об "этом" взрослым просто-напросто опасно. 

Я мог только знать, что жил дядя, который умер. Теперь вместо того дяди живу я. Я, возможно, тоже умру, когда стану дядей. И "что-то", жившее раньше в умершем дяде, а сейчас живущее во мне, будет жить в ком-то следующем. Но может случиться так, что я не смогу умереть. Тогда что-то закончится. Однако я не знал, что сделается в этом случае с "чем-то" - общим для длинной цепочки людей, в конце которой был тот дядя, и теперь вот - я. Иногда, в какой-то чудной отстраненности, я вспоминал мир, виденный глазами некоторых из тех, других людей. Там были высокие правильных очертаний треугольные холмы из камня, вздыбившиеся в белесое знойное небо среди раскаленных песков, были темные лабиринты промозглых туннелей, залы каких-то многоэтажных подвалов, освещенные багровыми отсветами тростниковых факелов гигантские колоннады. Зелено-голубые просторы бескрайних влажных лесов расстилались у подножий странных уступчатых строений с длинными широкими лестницами и плоскими верхушками. Ближе к далекому горизонту дымка лесов переходила в узкую темную полосу океана. Были еще кресты на выцветших изодранных стрелами и ветром знаменах, скрежет выхватываемых из ноженржавых от крови мечей, были пещеры в синих горах, прозрачные ветры среди заснеженных bepxhm, кристально-голубые реки в глубоких лесистых ущельях и долгий - растянувшийся на многие-многие годы - путь вниз на равнины и дальше - вдоль берега океана в Великую Желтую Страну Востока. Времена и земли перемешались, и невозможно было сказать, что было до, что - после... Доставшийся в наследство от Мастера Чу длинный прямой меч за спиной - я помнил, что он не был передан следующему, но за ненадобностью оказался выброшенным в океан с палубы судна с перепончатыми парусами... Теперь, по прошествии тридцати лет, я понимаю: тот человек сделал это, чтобы раз и насегда избавить себя от роли заложника мирных снов, от обусловленности безальтернативным вызовом и неизбежностью участия в поиске окончательного покоя в потоке последней вечной войны. Те, кто приходил после, были совсем иными. Но война так и осталась войной. И, несмотря на то, что все изменилось и сделалось скрытым, единственным способом обрести в ней покой по-прежнему остается достижение контроля над Волей абсолютная в полноте отрешенности победа внутри самого себя. Раз будучи достигнутым, этот контроль не должен ослабевать ни на мгновение. Ни во время бодрствования - достаточно, впрочем, условного - ни даже во сне. Так уж устроена жизнь на этой странной планете.Но что мог знать об этом четырехлетний мальчик, которым я был тогда - тридцать лет назад? Только то, что до сих пор все с неизбежностью заканчивалось смертью. Изменявшаяся формула этого явления не особенно сильно отражалась на главном следствии: что-то должно было еще раз начать все с самого начала. Я ощущал, что нынешнее положение - несколько иное. Ключ к управлению потоками времени находится где-то в пределах досягаемости, и выход может оказаться совершенно иным. Но каков будет алгоритм решающего шага, и что произойдет с чем-то - общим для длинной цепи воплощений? В четыре годя я этого не знал. 

Неопределенная информация без входа и выхода - явственные и в то же время смутные ощущения, неотступно сопровождающие тебя в туманной жизни, где - ах, да ведь это уже когда-то было, и все происходило именно так, помнишь? - иллюзорная реальность и фантазии причудливо сплетаются в странный сон детства. Сон, в котором отсутствуют моменты пробуждения, а есть только переходы из одного сновидения в другое. В большинстве случаев он затягивается на всю жизнь. Со временем из-за утраты чистоты иссякает сила, восприятие лишается остроты, а привычка приучает делать определенные выводы из чередования физиологических состояний. Однако так и остается неясным - где явь, где сновидение? И порою кажется: вот-вот проснешься, и станешь настоящим, тем, кто существует на самом деле и с улыбкой наблюдает за иллюзорными коллизиями пребывания восприятия в призрачной реальности проявленного бытия. 

Я лежал в кроватке и чувствовал, что я, который здесь - это еще не весь я, остальное - огромное НЕЧТО - заполняет собою пространство комнаты, выходит за ее пределы, вибрирует неуловимой электрической дрожью и простирается куда-то очень-очень далеко, и об этом "далеко" невозможно даже подумать. И все, что есть вокруг - очевидное и неуловимое, явное и скрытое - находится внутри этого НЕЧТО. А мое здешнее "я" - только точка, глаз, которым НЕЧТО ckdhr в мир своего повседневного сновидения, в то место, гдеОНО творит в себе вихрь пустого пространства. Сквозь этот вихрь обретает форму поток некоторой Силы - он создает из пространствавремени спирально свернутое округлое веретено световых волокон человеческое существо - основу для клубка, свитого по закону Воли нитью бездонных сновидений. Подобные ощущения никогда не пугали меня. Даже то, что меня вроде бы и нет вовсе, не вызывало никаких эмоций. Все было нормально и совершенно естественно. Я ничего не мог объяснить, я не чувствовал необходимости что-либо кому бы то ни было объяснять. Я просто знал: создавая в себе точки концентрированного самоосознания - те, что воспринимают себя и друг друга в виде существ - обитателей мира проявленных плотных форм - НЕЧТО осознает какие-то ЕМУ одному ведомые аспекты самого себя, отрешенно созерцая СВОЕ отражение, причудливо преломленное замысловатым зеркалом не без юмора созданной ИМ в СЕБЕ зоны вечной войны в обители перманентного сна. 

За окнами детского сада было солнечно. В ленивой послеполуденной тишине методически взвизгивала циркулярная пила на фабрике за забором. Где-то прокричал петух. Еще один раз... Если бы кто-то знал, как мне надоела эта планета... 

РЫБА ДХАРМА 

"Долг? Кто сказал, что дхарма - это долг? Никто никому ничего 

не должен..." 

Мастер Зы Фэн Чу 

Медленно и весьма неохотно я открывал глаза. Так не хотелось расставаться с темнотой... В ней не было ничего, но это меня почему-то не смущало, поскольку там существовало что-то "другое", заменявшее собою весь мир... Уют, теплота? Нет... Полнота? Пожалуй... Полнота абсолютной пустоты. Ну да - совсем пусто... Там даже не нужно было ничего хотеть... Там просто нечего было хотеть. Но что-то все же заставило меня открыть глаза, и серый пятнистый мир навязчиво вполз в мое восприятие, разрушив пустоту рисунком трещин на желтоватом потолке зала, наглым жужжанием люминесцентных ламп и чьим-то напряженным свистящим шепотом: - О, глядите, глаза открыл. Живой... Я ощутил, как тяжело растеклось мое тело по холодным доскам крашеного пола, и насколько невыносимо противно возвращаться в этот сон, который тянется изо дня в день вот уже столько долгих лет, и в котором так много всего, что порою не знаешь, куда деться от возможностей и бесконечных вариантов, потому что выбрать дано всегда только один. Один-единственный... Выбор неизменно оказывается верным, ибо так устроена эта реальность, где каждую секунду мы вновь и вновь придумываем самих себя... Но до чего же отвратителен иногда бывает результат... В особенности, когда хочешь сделать как лучше... Или так, чтобы все всех устраивало... Ну, или чтобы в грязь лицом не ударить... 

Бред какой-то... 

Повсюду вокруг меня были ноги, я заметил, что вверху они они заканчивались туловищами, на которых виднелись головы с надетыми m` них масками озабоченных физиономий.Странная перспектива... и почему так болит бок? Нужно сделать вдох. А-а-а! Вот черт, это же надо!.. Если не дышать вовсе, то недолго и концы отдать... Но если дышать - так больно, то, может быть, действительно, лучше не дышать? Однако отчего же так больно дышать? Там где-то должна быть печень... Справа внизу... Боже, какая огромная... И ветер... Откуда ветер? Он входит сбоку - сквозь живот - и выходит где-то сзади... Я пощупал у себя под ребрами. Никакой дырки там не было. Ветер врывался в тело прямо сквозь кожу. Да и был он не воздушным, а каким-то электрическим. - Сядь! - услышал я голос Альберта Филимоновича, и автоматически повиновался. Перед глазами поплыли радужные круги, и я вспомнил, что произошло. 

В какое-то мгновение спарринга я сделал что-то не совсем корректное и тут же увидел, как Альберт Филимонович медленно взлетел и, пролетая мимо меня куда-то вправо, едва ощутимо коснулся пяткой моего тела на уровне печени. При этом мне показалось, что я прострелен навылет как минимум из гранатомета. Почти одновременный удар-вертушка второй ногой по скуле отправил меня в спасительную благостно пустую темноту, из которой я теперь выкарабкался, и вот сижу, и, щурясь от безжалостного трескучего света, тупо гляжу на физиономию Василия, который наклонился, и щупает мою щеку, и свистит, и бормочет удивленно: - Вот это да!.. Как же он теперь домой-то заявится с этаким фингалом? - Фингал - ерунда... - проговорил голос Альберта Филимоновича. - Вот печень он крепко подставил. Ну, ничего, сейчас залатаем... А ну-ка, Вась, подвинься... Вставай! 

С трудом я поднялся на ноги. Ужасно болело под ребрами, дышать я почти совсем не мог, дрожали колени, и голова была до отказа забита кофейной ватой. Я не мог понять, почему вата кофейная, но никакое другое определение с ее качеством не ассоциировалось. 

Альберт Филимонович встал рядом, держа правую руку ладонью напротив моей печени, а левую - позади меня, там, где сквозной поток электрического ветра вырывался из тела. Через пару минут ветер стих, боль куда-то улетучилась, и я смог глубоко вдохнуть. В голове прояснилось, стены зала из серых снова сделались пролетарско-голубыми. Ужасающей дыры в моем теле больше не было... 

Альберт Филимонович взял меня за подбородок и принялся изучать нечто, бывшее на моем лице и ощущавшееся мною как тупая давящая боль. - Н-да, - сказал он. - Ну что ж, хорошо... - Чего хорошего? - спросил откуда-то из-за моей спины Васькин голос. - Мать в обморок упадет, если его такого увидит... - Еще не привыкла? - поинтересовался Альберт Филимонович. - Так ведь разве привыкнешь?.. Мать все-таки... И потом, таких крутых бланжей у нас еще не было... Чтобы за один раз - и на полфэйса... Ну, вы даете!.. 

Альберт Филимонович ничего не сказал. Пальцами правой руки он пошевелил перед моим лицом - так, словно стягивал что-то в точку. Это движение отозвалось во мне дикой подкожной болью, от которой я едва не взвыл. Нестерпимое жжение собралось в крохотной области на самом выступающем месте скулы. Альберт Филимонович коснулся ее jnmwhjnl указательного пальца и боль выплеснулась наружу, оторвалась от моего тела и растаяла, забрызгав его руку и кимоно темной кровью. - Ну вот, - произнес он. - И никаких бланжей! Маленькая царапинка, через три дня заживет... Он внимательно осмотрел меня с ног до головы. - Так, печень в порядке, синяк убрали... Пожалуй, все... Он повернулся и, заставив вздрогнуть ребят, остолбенело наблюдавших за происходящим, громко сообщил: - Конец тренировки. Можно идти в душ, а завтра и... И тут он вдруг замолчал, глядя внутрь меня долгим изучающим взглядом. Мы все знали этот взгляд - так смотреть умел только наш учитель. Он, казалось, рассматривал сквозь меня, как сквозь лупу, что-то бесконечно удаленное, но являющееся, тем не менее, частью моего существа. Или моей судьбы... По крайней мере, с его точки зрения. За подобным взглядом неизменно следовало что-нибудь неожиданное. И отнюдь не всегда неожиданность оказывалась приятной. 

Все ждали, затаив дыхание. 

Когда напряженно затянувшееся молчание сделалось, наконец, невыносимым, Альберт Филимонович медленно и очень тихо произнес: - Завтра ничего не будет... Завтра и послезавтра... В выходные все свободны. Все, идите. Стоя под душем, я недоумевал. Отменить две самые длинные тренировки... И самые важные - ведь он сам говорил... Странно. Или... Или в выходные случится нечто из ряда вон выходящее... 

Видимо, все дело в этой истории с печенью и фингалом... Похоже, именно мне суждено стать главным действующим лицом предстоящих событий. 

В выходные что-то произойдет - в этом я уже почти не сомневался. Иначе с чего бы это все внутри меня сжалось в холодный ком от некоторого не совсем радостного предчувствия? Ощущения подобного рода меня никогда не обманывали, ведь недаром же двенадцать лет прошло с того дня, когда я впервые переступил порог этого зала... 

Одевшись и затолкав мокрое от пота кимоно в сумку, я вышел из раздевалки. Все уже ушли, и вахтерша тетя Зоя с грохотом заперла за мной тяжелую дверь парадного входа, бурча с белорусским акцентом, что, мол, "ходют тут по ночам всякие караты и еробики, нет шоб дома в телевизир глядеть". 

На улице было темно, сквозь прозрачный туман сеялся дождик, под фонарем, поблескивая мокрым зонтиком, одиноко маячил Альберт Филимонович. - Вы еще не ушли? - спросиля и ощутил себя идиотом. Взяв зонтик в левую руку, Альберт Филимонович жестом предложил мне частично укрыться по его сенью. Сперва я так и сделал, но потом обнаружил, что с зонтика капает не так, как с неба - капли крупнее и почему-то обязательно попадают мне за ворот. Я вежливо обошел учителя и пристроился справа. 

До остановки мы молчали. В трамвае я не выдержал и поинтересовался: 

-Альберт Филимонович, а почему вы отменили субботнюю и bnqjpeqms~ тренировки? 

Видишь ли, Миша, сейчас ты находишься в состоянии, которое нам необходимо использовать. Такой шанс предоставляется только один раз в жизни, и мы просто обязаны его реализовать. Поэтому завтра и послезавтра нам с тобой предстоит одно важное дело, которое займет немало времени. И попасть на тренировки мне никак не удастся. Впрочем, как и тебе... Что у тебя в выходные на работе? Есть занятия? - В субботу вечером я должен в бассейне со сборной института работать... Хотя, я мог бы позвонить кому-нибудь из ребят, выдать задание и сказать, чтобы тренировались самостоятельно. Я, правда, прикидку перед Кубком хотел сделать, но это можно и в воскресенье... В понедельник, - поправил он. - В воскресенье ты, вероятнее всего, тоже будешь занят. 

-О'кей, - согласился я, - а о каком таком важном деле идет речь? - - Завтра утром мы с тобой - вдвоем - отправляемся на рыбную ловлю, - торжественно объявил Альберт Филимонович. - Куда?! - На рыбную ловлю, - повторил он еще раз, и я понял, что не ослышался. - И только ради этого вы отменили тренировки и требуете, чтобы я не вышел на работу?! - Это - вопрос жизни и смерти, Миша. Вернее, смерти и истинного бессмертия. Мы с тобой непременно должны попасть на рыбную ловлю. - Зачем? - Ну, рыбу, вероятно, ловить... А что тебя смущает? 

Я знал, что Альберт Филимонович - большой шутник, поэтому пропустил мимо ушей его пассаж о жизни, смерти и бессмертии. Он мастер делать подобные ничего не значащие заявления-ловушки, так что это меня не смущало. Меня вообще ничто не смущало. Кроме одного - за двенадцать лет он ни разу даже не заикнулся ни о какой рыбной ловле. Мы все были уверены, что таких растлевающих дух воина вещей, как рыбалка, пиво и преферанс, в его жизни не существует. И потому мне стало изрядно не по себе. - Я заскочу за тобой рано утром, - сказал он, когда я выходил из трамвая. - Мне следует как-то приготовиться? - спросил я почти обреченно. - Ну, разве что морально, - ответил он. - Остальное предоставь мне. Да, и не забудь позвонить своим подводникам. Пускай немного расслабятся. Могу себе представить, как они пашут, когда на бортике бассейна над ними возвышается такая серьезная и преисполненная сознания тренерского долга фигура, как ты... 

Засыпая, я все еще пребывал в некоторой растерянности. Однако усталость дала себя знать, и я довольно быстро погрузился в глубокий сон. Там что-то происходило, но запомнить мне ничего не удавалось, потом я откуда-то куда-то летел, потом упал и от удара проснулся. Мама трясла меня за плечо: - Миша, вставай, уже утро. Там Альберт Филимонович пришел... С удочками... - С какими удочками? - спросил я и тут же все вспомнил. 

Ну да, рыбная ловля с Мастером... Состояние... Вот черт, спать охота... Бред какой-то. Впрочем, ему виднее. 

Я встал и, сонно потягиваясь, в одних трусах вышел в коридор. Там стоял Альберт Филимонович в военном ватнике поверх пятнистого комбинезона и в офицерских яловых сапогах. В руках он держал брезентовый чехол, из которого торчали удочки, на голове у него была полковничья папаха без кокарды, за спиной - странного вида рюкзак. - А что это за рюкзак у вас такой? - неожиданно для самого себя спросил я. - Это не рюкзак, это - военный гермомешок. - Военный? - Доброе утро, Миша. - Ага. А папаха - чего?.. - Так ведь я же офицер! В душе... И потомственный к тому же дворянин... И вообще - удобно. Тепло... - А-а... Понятно... 

Я направился в ванную, чтобы окончательно проснуться. 

Когда я вышел оттуда, в коридоре горел свет. Мне он показался каким-то слишком ярким и чересчур желтым. Прямо под лампой стоял Альберт Филимонович с удочками. На лампе почему-то не было абажура. - Ой, Альберт Филимонович! - сказал я. - Доброе утро! А кто снял абажур? - Собирайся скорее, - сказал он, - если мы опоздаем, вся рыба проснется и уплывет... 

Я немного удивился, но оделся, и мы отправились в путь. 

На улице было промозгло и пусто. Сквозь фиолетовую мглу по рельсам мягко и как-то подозрительно бесшумно скользил трамвай. 

Двери открылись, и мы поднялись по ступенькам. В трамвае было светло, хотя лампочки горели явно не в полную силу. Людей внутри не оказалось, я подумал, что еще, видимо, очень рано. - Который час? - поинтересовался я. - Рыба просыпается в семь, - сказал Альберт Филимонович. - Какая рыба? - спросил я. - Неважно, - ответил он, - главное то, что у нас еще есть шанс. 

Мы вышли на конечной остановке. Вокруг был лес. Прямо от трамвая начиналась тропинка. Она струилась между деревьями и терялась в сине-зеленой мгле. Альберт Филимонович шел впереди, я за ним. Вылинявшая спина его военного ватника была хорошим ориентиром, потому что слегка поблескивала в темноте. Это было похоже на мягкое сверкание свежевыпавшего снега под пыльным фонарем цвета хаки. 

Через пару километров лес вдруг неожиданно закончился, и мы оказались на открытом пространстве. Альберт Филимонович остановился и, обведя удочками расстилавшийся перед нами простор, сообщил: - Это, Миша, - заливные луга. Оболонью зовутся. - Постойте, постойте, Оболонь ведь - жилмассив. Там не луга, а дома... - Только не сейчас... Нынче на Оболони - заливные луга. - Так это что, тропинка через лес привела нас в прошлое? спросил я, и в груди у меня почему-то вдруг похолодело. Нет, я полностью доверяю своему учителю, но такого поворота событий никак не ожидал... - Она привела нас прямо на Оболонь, - коротко ответил он и замолчал. - А метро? - попытался я хотя бы приблизительно определиться во времени и пространстве, но он не отвечал, быстро, по-военному уверенно шагая впереди меня по едва заметной среди сухой травы тропке. 

Вокруг были черные пучки голых осенних кустов, там и здесь тускло поблескивали озера и торчали одинокие деревья. Я едва поспевал за учителем и совсем уже выбился из сил, когда он вдруг остановился на берегу продолговатого неширокого озера. - Здесь будем переходить, - заявил он. - Как?! - Ну как - вброд, разумеется... 

Необъяснимый, совершенно неадекватный страх сковал все мое тело. Желудок превратился в ледяной камень, и я почувствовал, как к прямой кишке изнутри подступает нечто неостановимое. - У вас туалетная бумага есть? - спросил я, почти плача. - Это сейчас пройдет, - сказал он, нужно только решиться и войти в воду. - Но зачем?! - я был на грани истерики. - Ведь его можно обойти! - Обойти можно, - согласился он, и я испытал несказанное облегчение. - Но только не нам. Мы должны идти вброд. 

Я воспринял это как приговор. Внутри опять все сжалось. Мне стало ясно, что даже расстегнуть штаны я уже не успеваю. - В воду!!! - заорал он, страшно выпучив глаза, и я ринулся в озеро. Отчаяние захлестнуло меня, перед глазами поплыли радужные круги, ледяная вода мгновенно заполнила кроссовки, ноги до колен одеревенели от судорог. Однако, к моей несказанной радости, роковое ощущение в области прямой кишки вдруг пропало. Теплым потоком растворившись внутри живота, оно ручейком потекло по позвоночнику куда-то в голову, спустилось вниз по груди и затейливым завитком выглянуло наружу сквозь пупок, почему-то так и не завершив свой путь по микрокосмической орбите моего доподлинно физического тела. 

Приставив к моей спине чехол с удочками наподобие автоматного ствола, Альберт Филимонович шел сзади. Когда черная вода достигла подбородка, я утратил всякое ощущение реальности. Я чувствовал только сковавший тело холод и помнил о жизненной необходимости переставлять ноги по-очереди. 

Наконец, мы оказались на другом берегу. Я с удивлением обнаружил, что все еще жив. Альберт Филимонович сказал: - Ну, вот мы и пришли... И туалетная бумага тебе, похоже, больше не нужна. - А вы откуда знаете? - Я видел, как апана в твоем теле направилась вверх... - Что направилось вверх?.. - Апана... Этим словом йоги называют один из потоков Силы в тонком теле человеческого существа. Обычное направление его движения - вниз. Он обеспечивает, кроме всего прочего, работу механизмов выделения. - А-а-а... Никогда к йоге серьезно не относился... - Ну, это, в общем-то правильно... Правда, лишь постольку, поскольку серьезное отношение к чему бы то ни было в этом мире bkerq роковой ошибкой. Однако, если проводить параллели, то, по сравнению с истинной йогой, все, происходящее у нас в зале, детские игрушки... - Погодите, как это - роковой ошибкой? А Путь Духа, кодекс чести воина, библейские заповеди, в конце концов - разве хотя бы это не заслуживает предельно серьезного отношения? - Конечно, заслуживает! Но лучше, если это отношение будет не твоим... Можно избежать всех ловушек на Пути, насмеяться над поклонением любым идолам, отрешиться от всех человеческих и сверхчеловеческихпривязанностей, даже основательно разобраться с такой заковыристой штукой, как чувство собственной значительности, и в итоге все же угодить в последнюю, ультимативную западню, из которой нет выхода. Эта ловушка, обойти которую не удается подавляющему большинству даже самых великих воинов - серьезное отношение собственно к Духовному Пути или к пути воина. Выручить человека, в нее угодившего, не способна даже смерть... - Ну, хорошо, - спросил я, - а жизнь и смерть - это серьезно? - О да, жизнь и смерть - это серьезно! - сказал он. - Но не очень... Если хочешь, мы поговорим об этом во вторник после тренировки. Сейчас не время. В тебе имеется еще такая штуковина, как прана, которая всегда направляется вверх. Так вот, нам предстоит заставить ее повернуть вниз... 

О пране я кое-что слышал, может быть, не совсем то, что он имел в виду, однако решил не уточнять и только поинтересовался: - Вниз? И что тогда? - Тогда огонь и вода в твоем теле поменяются местами. - И... - И вода закипит, поскольку окажется над огнем. Образовавшийся пар наполнит тело большим количеством горячей влажной и очень плотной силы. Рыба не сможет устоять. Ты непременно победишь... - Рыбу? - Ультимативную западню... На каком-то этапе, разумеется, потому как ножки у ней - курьи... И впоследствии она повернется к тебе новой своей стороной... Картинка в очередной раз окажется размытой - текучие ничего не значащие краски и никакой определенности. 

Он замолчал, приложив палец к губам и жестом предложив мне следовать за ним. 

Его последняя фраза произвела на меня довольно-таки гнетущее впечатление. И вообще, я не ощущал особой уверенности в том, что все это мне нравится, по крайней мере, соглашаться с некоторыми из его утверждений очень не хотелось, так как согласие означало бы полное крушение всей моей системы ценностей. Я хотел было сообщить ему об этом, но он не стал слушать, повернулся и с хлюпаньем зашагал прочь. Чавкая скопившейся в кроссовках водой, я двинулся за ним, поскольку ничего другого мне не оставалось. Ступая по песку, я неожиданно отдал себе отчет в том, что весь наш диалог был произнесен шепотом. И это почему-то понравилось мне еще меньше. 

Немного поодаль в ребристых кустах виднелось нечто, сколоченное из досок и в темноте напоминавшее маленький сарайчик. Когда мы, оставляя на песке мокрый след, приблизились к этому строению, у него обнаружилась дверь - тоже сбитая из серых растрескавшихся досок и подвешенная на двух кусках автомобильной резины. Причем открывалась она почему-то не в сторону, как положено нормальной двери, а вверх, наподобие задней дверце Sвосьмерки". 

Мы забрались в сарайчик. Там были двухъярусные нары. Изнутри мне вдруг стало видно, что начинает светать - похожий на вьющийся липкий туман едва различимый серо-сиреневый свет струился снаружи сквозь многочисленные щели в стенах. Посередине сарайчика на полу кольцом лежали кирпичи. Наклонившись, я разглядел, что это кострище.- Альберт Филимонович, давайте разведем костер, - предложил я, - а то у меня скоро все зубы в порошок сотрутся от мелкой дрожи... - Нельзя, Миша, придется потерпеть. Совсем немного - уже почти шесть. - Но почему нельзя? - Мы должны соблюдать конспирацию и тщательно маскироваться. Рыбе не следует раньше времени знать, что мы здесь. - Причем тут рыба, она же в воде? А мы - в сарае... - Это - не сарай, это - прибежище... - Что??? - Прибежище рыболовов и стрелков. И тут мне стало по-настоящему жутко. Я неожиданно осознал, что учитель свихнулся, и я, ни о чем не подозревая, стал первой - а первой ли? - жертвой его странной мании... Я рванулся было к двери, но получил подсечку с ударом между лопаток, от которого все поплыло у меня перед глазами, и рухнул лицом прямо в мокрую пахнувшую мочой золу. - Почему она мокрая? - спросил я. - Крыша прохудилась, нужно смотрителю сказать, - ответил Альберт Филимонович, помогая мне подняться. - Какому смотрителю? Они что, писяют в костер, чтобы огонь погасить, когда уходят? - У всякого прибежища всегда имеется смотритель... А писяет в костер только тот, кто боится подойти к озеру и зачерпнуть воды. - А кто боится подойти к озеру и зачерпнуть воды? - Стрелок. Он всегда смотрит в небо, он не понимает, что рыба лучше... - Лучше чего? 

Альберт Филимонович не ответил, шурша чем-то у меня за спиной. Я повернулся и увидел, что он распаковал свой военный гермомешок и достает из него сухую одежду и обувь. - А мне? - спросил я, когда он переоделся. - Кто же мог знать, что ты будешь таким мокрым? - пробормотал он. - Жмот паскудный, - подумал я, впервые в жизни по-настоящему на него обозлившись. - А вот и нет, - сказал он, - просто все в этом мире имеет свой сакральный смысл. 

Я промолчал, но от прилива гнева мне стало неожиданно жарко. Из головы вниз прошла горячая волна раздражения. 

Он положил мокрые вещи на верхние нары и сказал: - Еще двадцать восемь минут. Ляг, расслабься. Неожиданно для самого себя я послушно улегся на нижние нары. Сверху капала вода. Касаясь моего лба, она мгновенно с шипением испарялась. - Что за черт, - подумал я, - неужели у меня температура? Это же надо было так быстро простудиться. Хотя вода в озере - такая wepm`... Хорошо, хоть живой еще, а то с этим психом... Немного полежав молча, я спросил: - Но все-таки, Альберт Филимонович, почему бы нам не развести костер? Маленький... Ну совсем крохотный... - Нельзя, Миша. Рыба - она существо чуткое и к тому же относится к водной стихии. Огонь может обидеть ее и отпугнуть. И тогда нам нечего будет ловить. А стрелком из нас двоих могу быть только я. Тебя ведь никто еще не научил стрелять из рыболовных снастей. - Ну и хрен с ней, с рыбой. Мне не холодно уже, просто домой хочется. - Поздно, Миша. Без рыбы нам обратной дороги нет. - А с рыбой? - А с рыбой - совсем другое дело. С рыбой - это уже не назад. - А куда? - Время... Вставай! - А куда?! - Как куда? Удочки забрасывать! - Нет, я не о том, куда, если не назад? - Потом... Сейчас - вот тебе удочка и - вперед... 

Мы выбрались из сарайчика-прибежища. Снаружи было еще почти совсем темно и, наверное, промозгло, но я не замечал холода. Гнев мой прошел, оставив после себя ощущениеприятного тепла в теле. Одежда на мне совсем высохла и местами даже немного дымилась. 

Альберт Филимонович достал из-за голенища большой широкий нож со свирепыми зубьями на обухе и ушел в кусты. Минуты через две он вернулся, неся подмышкой двух длинных - сантиметров по сорок, не меньше - и очень толстых земляных червяков сизо-красного цвета. - Разве они не спят? - спросил я. - Уже ведь почти зима. Невиданные размеры червяков меня почему-то не удивили. - Я взял их сонными, - ответил он. - Видишь, вялые какие. Но жирные: за лето отъелись. Мы размотали удочки. Обнаружив, что они - без крючков, я уже почти не удивился. Чего еще можно было от него ожидать?.. Альберт Филимонович показал мне, на каком расстоянии от грузила должен быть поплавок и сказал: - Червячка привязывай осторожно - петелькой за самый хвостик, чтобы мягкие внутренности и скелет не повредить. Если сильно его травмировать, рыба не клюнет. - Скелет?! -А что? У тебя же скелет есть. Почему у него не может быть? - Но ведь он - червяк? - Ну, червяк, и что? Разве это повод презирать его или считать, что он чем-то хуже тебя? В конце концов, именно он является посредником между тобой и твоей рыбой. - Моей рыбой? - переспросил я, сразу же забыв о червяковом скелете. 

Альберт Филимонович ничего не ответил и забросил свою удочку. - Без четверти семь, - сообщил он после непродолжительного молчания. - Забрасывай удочку, рыба уже шевелится во сне... - Бред, - подумал я. - Какая рыба в конце ноября? Она уже вся давным-давно на ямах... 

Мне снова стало холодно и неуютно, но, чтобы лишний раз не действовать ему на нервы - кто знает, какие еще фантазии могут bngmhjmsr| в его больном мозгу? - я все же аккуратно - за самый хвостик - привязал своего червяка и забросил удочку. - Теперь будем ждать, - сказал Альберт Филимонович. - Чего ждать? - не сдержался я. - Заветного мгновения, когда рыба проснется и поднимется из неведомых глубин, чтобы клюнуть на нашу наживку. - Каких в задницу глубин, здесь всего-то воды по горло... - Это для тех, кто переходит вброд, - терпеливо объяснил он. Рыба - она вброд не ходит. Рыба имеет обыкновение плавать в неизмеримой толще кристально прозрачных антрацитово-черных вод... Если она, конечно, не летучая. Которая летучая - той время от времени свойственно бывает воспарять... - Так ведь вы говорите, что здесь - Оболонь! Откуда на Оболони летучая рыба? Это же не тропики... Здесь летучие рыбы не живут. - Живут, не живут... Ты-то откуда знаешь? - Но ведь это же - Оболонь, - чуть не плача от ощущения безнадежности, произнес я. - Ну и что? Про Оболонь-то кто тебе сказал? - Так вы же и сказали... - Вот и я о том же... Странное все-таки существо - человек... Ему как скажешь - так и будет. Главное - чтобы убедительно. Ну и, по-возможности, с чувством... Ведь не просто так три четверти человечества питаются лапшой. Похоже - привычка... И наука, между прочим, утверждает, что лапша - это очень полезно. Усваивается, дескать, хорошо... 

Почему-то его высказывание показалось мне оскорбительным, и я почти обиделся. Не за себя - за человечество. И даже немножечко за науку. Но потом сообразил, что обижаться на психически больного - неблагородно и, кроме того, попросту глупо. А потом произошло нечто, заставившее меня мигом позабыть и о лапше, и о науке, и даже о судьбах человечества. 

Я вдруг заметил на противоположном берегу озера какое-то яркое пятно. Присмотревшись, я увидел стайку девушек в цветастых спортивных костюмах и пестрых кроссовках от "Нью бэланс". Окруженные теплым пузырем радужного света, девушки легко и весело скользили трусцой по самой кромке узкого песчаного пляжа. - Спортсменки! - радостно подумал я и рванулся к ним. - Стоять!!! - раздался за моей спиной резкий окрик. 

Я застыл как вкопанный - по щиколотки в неподвижной черной воде. От моих ног по жирной зеркальной глади расходились круги. Девушки бежали и делали вид, что наши расклады их не касаются. Я медленно оглянулся. 

Альберт Филимонович сидел на прежнем месте, не выпуская из рук удочку, но теперь в зубах его был зажат выпачканный землей широкий нож. - На место, - сквозь стиснутые зубы зловеще процедил он. Возьми удочку и лови дальше... - Нечего здесь ловить! - с истерической ноткой в голосе воскликнул я. - А там - девушки... Спортсменки... Теплые... Хорошие... И спонсоры у них, видать... Кроссовки - ого какие!.. Отпустите, а? Ну пожалуйста... - На место! - еще жестче приказал он, и холодная сталь лязгнула в его зубах. Нож, однако, не выпал, и Альберт Филимонович с яростным присвистом продолжил: - Спонсоры... Тоже мне... Анатомическое строение у тебя подкачало, не тянешь ты на ихних qonmqnpnb...и потом, не в спонсорах дело. Ты ловишь на червяка, тебя ловят на девушек. Спонсоров уже вон поймали. А рыба - она проснулась и только того и ждет, чтобы ты бросился назад вброд... - Боже мой, - с отчаянием подумал я, - он ведь совсем рехнулся. Вот это называется - влип... 

Мне не раз доводилось видеть, с каким мастерством он метает нож из любого положения. Искушать судьбу не хотелось... Я обреченно вернулся на прежнее место, сел на песок и взял удочку, поплавок которой все это время неподвижно торчал из воды в нескольких метрах от берега. Альберт Филимонович вынул нож изо рта и вонзил его рядом с собой в песок. 

Девушки обогнули озеро и трусцой приближались к нам. - Почему они не побежали вброд? - спросил я. - Они уже выманили свою рыбу, - ответил он. - Своих спонсоров, я хотел сказать... 

Девушки были совсем близко. Я даже ощущал тонкий аромат смеси женского пота и дорогих духов. Радужный свет, окружавший их, был теплым и излучал ощущение домашнего уюта. В сумеречной хмурости ноябрьского утра на берегу черного озера черт знает в каких местах это казалось чем-то фантастическим и нестерпимо притягательным. - Эй, мужички, побежали с нами, чего без толку сидеть? Рыба вся давно ушла, а которая не ушла, ту уже поймали другие. Тут ведь все лето ловцы толкутся, к воде не пробьешься. Идем! - Сидеть! - приказал Альберт Филимонович, снова сжав зубами нож и грозно вращая глазами. - Миша, плюнь ты на него, пускай сам ловит, идем с нами! 

"Откуда они знают, как меня зовут? - подумал я. - Мы ведь никогда раньше не встречались... Наверное, это - ловушка. Пожалуй, лучше остаться с этим козлом, как-никак, двенадцать лет... И потом, если он не в себе, должен же кто-то за ним присмотреть..." - Ну что, идешь? Да ты не бойся, он своим тесаком в тебя не запустит, это он так, пугает. Ведь он же тебя любит, вы для него все - как дети родные... Идем! Я отрицательно покачал головой. - Ну и дурак. Хочешь ловить - лови, неизвестно еще, кого поймаешь. Может, сам рад не будешь. Чувство до-о-олга!.. Из вас двоих, между прочим, козел - вовсе даже не он... И девушки легко затрусили прочь, ритмично вздрагивая рыхловатомускулистыми шейпинговыми ягодицами и унося с собой радужный свет, тепло и уют. Предрассветные сумерки сомкнулись вокруг нас вязкой жижей сиреневого ноябрьского тумана. Альберт Филимонович вынул изо рта нож и снова воткнул его в песок. 

-Молодец, Миша, - сказал он, - ты не поддался дьявольскому искушению и дал достойный отпор криминогенному элементу. Теперь вся твоя рыба - воистину твоя... - Идиот, - подумал я, и на душе у меня почему-то вдруг потеплело. 

Однако телом я ощущал некоторую глубинную промозглость, потому, видимо, что сиреневый туман предрассветных сумерек странным образом проникал внутрь меня, обволакивая клетки тела сырым холодным ощущением последней предзимней стылости. Я видел, как он течет от клетки к клетке, слой за слоем овладевая тканями моего организма, ивсе процессы жизнедеятельности делались от }rncn почти совсем подспудными, а сознание останавливалось на полумысли, и зависавшие в остекленении внутреннего безмолвия разлапистые, тягучие, как хорошо разжеванный "Стиморол", до прозрачности хлипкие мыслеформы таяли и сами превращались в струящуюся фиолетовую мглу. - Ой, - подумал я, - неужто и моя крыша - туда же? Вот уж не знал, что психические заболевания могут быть заразными... Если у него мозги все время так растекаются, то его можно понять.Бедный Альберт Филимонович... Мама расстроится - ведь она ему всегда симпатизировала. Выпить бы - прогреться изнутри, да и развеяться заодно... - У вас там в гермомешке военном водки случайно нет? - спросил я. - Или спирта? - Водки?!! - взвился он. - Что ты!!! Как можно?!! Откуда?!! - Так сами ведь говорили - мешок военный. Ну где это видано, чтобы военный - и без бухла. Прямо патология какая-то... Нет, такого не бывает... - Бывает, Миша, еще и не такое бывает... - И что, ни капельки нет? - Брать с собой спиртное, отправляясь на рыбную ловлю... Неправильно ты как-то мыслишь... - Я вообще не мыслю, у меня мозги оцепенели... Потому и хотел дернуть... Согреться, да и развеяться заодно... - Может, еще и подлечиться? - Может быть... - Фи, как некрасиво! От тебя, Миша, я такого не ожидал. Функциональное употребление ограниченных доз спиртного, равно как и психотропных средств - это пошло! Истинный воин пьет просто ради того, чтобы пить - очень много и абсолютно не пьянея. - А зачем пить, если не пьянеть? И почему непременно много? - Много - чтобы развить исчерпывающе всеобъемлющий кайф, а не пьянея - чтобы в полный рост этим кайфом насладиться... Какой смысл набраться и тут же умом помрачиться, и всякий утратить контроль? А после - где был, что делал, с кем, как?... Стыдно. И синдром похмельный, опять-таки... Воин таких ошибок не допускает. Если, конечно, он - истинный воин, а не дешевый джентльменствующий мордобоец... Когда воин пьет, он знает, зачем он пьет!.. Ну, и что именно он пьет - это ему тоже хорошо известно. И сколько стоит то, что он пьет... Он ведь никогда не пьет что попало... Воин всегда отслеживает все без исключения аспекты реальности. От спиртного тело расслабляется, циркуляция потоков магической силы ци в энергетической структуре человека приобретает поистине грандиозный размах! И если контроль не утрачен, а воин не утрачивает его никогда, всю эту энергию можно собрать и накопить в поле нижнего света, которое находится в животе чуть ниже пупка. А это - такой кайф!.. Даже даосский ступенчатый оргазм блекнет... 

"Даосский ступенчатый оргазм"... Вот зараза... Я вспомнил девушек, окончательно расстроился и пробормотал: - Холодно и гадко. 

-Ну, мы-то еще в завидном положении. А ты представь себя на месте одного из червячков, которые у нас на удочках - им-то каково? Прикидываешь? Ледяная вода, тьма, и рыба, которая вот-вот поднимется из неведомых глубин и поглотит... Я не дослушал. Я был червячком на толстой леске своей удочки. Мои ноги в области голеностопных суставов были плотно охвачены тугой петлей. Так вот почему он говорил о скелете! Выходит, червяки - это тоже мы... А где же рыба? Я с ужасом чувствовал, что nm` должна быть где-то здесь, совсем рядом. 

Я огляделся. На некотором расстоянии справа в прозрачной антрацитово-черной толще болтался привязанный за ноги головой вниз голый Альберт Филимонович в мокрой полковничьей папахе без кокарды. Это несколько меня приободрило: выходит, не один я оказался в столь незавидном положении. На мне тоже не было никакой одежды, я подумал, что купаться голым рано утром в ноябре непозволительная блажь, а потом почувствовал, что со стороны выгляжу, должно быть, довольно несчастным, чего нельзя было сказать о нем. Весь вид Альберта Филимоновича выражал непреклонную решимость, из-под сложенной козырьком ладони он озирал окружающее пространство, а в зубах его был зажат нож, который, казалось, даже несколько подрос в длину, став еще шире и еще острее. Неужели он собрался отбиваться этим ножом от рыбы? Я вспомнил любимый отцовский анекдот о мичмане российского императорского флота и коварной рыбе акуле... И этот - туда же... Тоже мне - офицер... Дворянская кровь! Папаху напялил!... Нет, козел - все-таки он... А может, он просто знает, с какой стороны она возникнет из неведомых глубин? Нет, непохоже, очень уж быстро головой вращает, прямо как пропеллером... Но почему только по часовой стрелке? Во вторник нужно будет спросить... Блеск стиснутого в зубах ножа слился в сверкающий сталью круг... Если бы еще и кокарда на папахе мелькала - как бы здорово смотрелось!.. Но крючки, как же без них - неужто так зазря и пропадать? Сожрет ведь и уплывет, и даже не зацепится... - Но как же мы поймаем рыбу, если удочки у нас - без крючков? почти с отчаянием в голосе спросил я. - А кто сказал тебе, что мы должны ее поймать? - мелькающим голосом проговорил он, все быстрее вращая головой. - Но ведь мы же - на рыбной ловле... - Точно. Только ловим здесь не мы. Я не говорил тебе об этом, чтобы заранее не расстраивать. Нам нужно только выманить рыбу, а ловить ее мы не будем. Ды мы бы и не смогли, потому что эта рыба Рыба Дхарма, и ловит здесь она. На этот раз она поймает тебя. 

От его слов по всему моему телу прошел озноб. Мокрая кожа покрылась полчищами гусиных мурашек. Он был абсолютно безнадежен, я думал, что это - конец, но, оказывается, все еще только начиналось... 

И тут я увидел свет. Бело-золотой, он поднимался из неведомых глубин, разрастаясь и неумолимо накатываясь на нас. Скорость вращения головы Альберта Филимоновича сделалась немыслимой, и я услышал, как в пространстве замелькал его душераздирающий вопль: - РЫБА!!! Нож выскользнул у него изо рта и, прорезав поверхность воды над нами, исчез за пределами озера... 

Я сидел на песке в позе воина. Рядом Альберт Филимонович что было сил тянул правой рукой изогнувшуюся дугой удочку, левой вцепившись в пластмассовую рукоять торчавшего из песка ножа. Я тупо глядел на воду. Моего поплавка нигде не было видно. - Тяни, Миша, ну что же ты смотришь!!! Мне в одиночку не справиться! Нужно выманить ее на самый верх!!! - закричал он. - Я не хочу-у-у-у!!!!!!! - дико заорал я. - Поздно, малыш, - спокойно и даже, как мне показалось, с какойто суровой нежностью произнес он. - Тяни!.. Ты выбрал, и теперь у тебя нет другого выхода. Если ты не сделаешь этого сейчас, ты не pexhx|q уже никогда. И всю жизнь будешь себя жалеть. А потом придет смерть, и ты поймешь, что возможность сделать решающий выбор предоставляется здесь только один раз. В каждое мгновение жизни - один-единственный раз... Знаешь ли ты, когда смерть явится, чтобы забрать тебя отсюда? - Нет, - честно ответил я, и мне стало все равно. Прозрачная кристально чистая решимость заполнила все мое существо ровным потоком стальной ясности. Я подумал, что это, должно быть, и есть отрешенность, схватил удилище и дернул. Оно изогнулось дугой. Я тянул, чувствуя, что рыба намного сильнее нас двоих вместе взятых, и что ее сила уже отрывает меня от земли. Черная вода озера окрасилась золотом, из нее начал струится свет. Он рос и делался ярче, сила его нарастала. В конце концов он сорвал нас с наших мест и втянул в себя. 

Мы неслись сквозь пространство нестерпимо яркого света серебристо-белого с золотыми и радужными сполохами - Альберт Филимонович немного впереди, придерживая меня левой рукой за попрежнему торчавший из моего живота замысловатый завиток некоторого ощущения. Потом я заметил, что голова и ступни мои начинают светиться, постепенно сливаясь с окружающим светом и понемногу в нем растворяясь. Растворение ползло по телу, медленно подкрадываясь к животу. Скорость полета сквозь свет достигла совершенно фантастической величины. Альберт Филимонович потерялся где-то по пути, оставив мне руку, которая держала мой завиток. Потом и рука его куда-то исчезла, поглощенная набегающим потоком светового ветра. В конце концов свет добрался до середины моего живота и поглотил меня полностью. Я ощутил, что сам стал светом, я растворился в нем, растекшись во все стороны беспредельности. Мое осознание было самоосознанием бесконечно протяженного во всех мыслимых и немыслимых направлениях золотисто-белого пространства единого света. Его переполнял абсолютный покой, полная самодостаточность и безграничность Великой Пустоты. От ощущения невыразимого счастья я проснулся. Горела настольная лампа. Мама стояла, склонившись надо мной, и улыбалась. - Миша, уже утро, вставай, - сказала она. - Там Альберт Филимонович пришел... С удочками... Я встал и в одних трусах вышел в коридор. Под лампой без абажура стоял Альберт Филимонович в яловых сапогах, полковничьей папахе без кокарды и военномватнике поверх пятнистого комбинезона. - А кто снял абажур? - спросил я. - Давай, собирайся поскорее, - сказал он. - Рыба просыпается в семь. У нас еще есть время, однаконеобходимо спешить... 

ШИЗИК 

"Итак, уважаемые дамы и господа, мы с вами осмотрели палаты, 

столовую и манипуляционные. Теперь давайте проследуем в блок Б 

там находятся специализированные кабинеты. А это вот, кстати, 

спортивный зал. Здесь мы занимаемся йогой. С шизофрениками..." 

Из объяснений проф. К.Ф.Васильева во время 

осмотра психиатрической лечебницы аккредитованными в 

Киеве представителями зарубежных средств массовой 

hmtnpl`vhh. 

"-Порою встречаются удивительнейшие случаи шизофрении. Больной исключительно разумен, зачастую абсолютно адекватен, а в некоторых отношениях - даже гениален, обладает поразительно расширенным диапазоном восприятия, которое, тем не менее, развертывает в его сознании исключительно стройную картину мира. Без накладок, так сказать, и досадных недоразумений... Конечно, она гораздо богаче, чем общепринятое видение мира обычными здоровыми людьми, и к тому же отличается сложной и неординарной организацией структурных взаимосвязей, однако на поверку во многих случаях оказывается вполне рабочей... Возможно, в связи с этим лица, страдающие таким типом шизоидного синдрома, зачастую обладают экстраординарными способностями и силами, которые они сами называют магическими, и происхождение которых современной науке пока еще неизвестно... В последнее время - после Чернобыльской катастрофы - количество случаев подобного рода шизоидного синдрома на территориях, непосредственно прилегающих к зоне отчуждения, то есть по Киевской, Гомельской, Житомирской и Черниговской областям, увеличилось более чем на два порядка. Вполне возможно, что это связанос некоторым пока еще не изученным психомодулирующим влиянием определенных спектров радиоактивного излучения на психику человека... - Простите, профессор, а на основании чего Вы в таких случаях диагностируете шизоидный синдром? - Э-э... Это - сложный специальный вопрос. Не думаю, что времени, отведенного нам на пресс-конференцию,будет достаточно, чтобы в нем разобраться... Кроме того, он в некоторой степени касается вещей, составляющих профессиональную тайну, и я поступил бы неэтично по отношению к своим коллегам и пациентам, если бы стал ее разглашать... Прошу меня простить. Есть еще вопросы?" 

Из ответов проф. К.Ф.Васильева на вопросы аккредитованных в Киеве представителей зарубежных средств массовой информации. 

Пустое солнце затерялось в предвечернем покое холмов, не дождавшись оранжевых сумерек, золотом тишины растеклось в неподвижности околдованных безветрием трав. 

Я сидел на обочине спиной к пустынному от горизонта до горизонта шоссе и молча созерцал искрившееся мириадами солнечных бликов море. Только плеск прибоя и звон кузнечиков, заполнявший пространство степи за дорогой, нарушали неподвижную тишину плотного послеполуденного безветрия. Я, кажется, о чем-то думал, а может быть, не думал вовсе... Или думал ни о чем... 

Скрип тормозов за спиной и звук открывшейся дверцы... Шаги по мягкому асфальту, скрип гравия на обочине рядом. - Так и будешь сидеть? Я взглянул на него. Старик в потертых джинсах и тенниске с расстегнутым воротом. Дочерна загорелое изрезанное морщинами лицо, из-под широкополой шляпы выбиваются пучки жестких седых волос. В кармане тенниски - пачка "Кэмела", на ногах - пыльные полусапоги на высоких каблуках. Странная фигура... В Аризоне он был бы, пожалуй, на своем месте... Но это ведь не Аризона.Интересно, что он делает в здешних забытых Богом местах? - Живу я здесь, - ответил он фразой из анекдота, хотя я ни о чем его не спрашивал. - Ну так что? - А что? - Ну, поехали, что ли? - Куда? - Это я у тебя должен спросить - куда?.. 

Я встал, отряхнул штаны и, забросив на плечо рюкзак, неопределенно махнул рукой на юг. - Торбу свою на заднее сиденье брось, у меня багажник полный, сказал он, усаживаясь за руль... Дорога поблескивала вплавленным в асфальт гравием, ровной стрелой взбегала на холм, а потом полого струилась к морю и мягко текла через широкую долину, змеясь вдоль песчаного пляжа. 

Пустые миражи заливали степь несуществующими озерами, горизонт морщился и дрожал, горячий воздух сжимался перед ветровым стеклом в плотную упругую стену и тугимиреактивными струями хлестал по лицу, врываясь в открытые окна. Старик сбросил скорость до ста двадцати, добыл из пачки сигарету и прикурил от спички, сложив лодочкой руки и придерживая локтями руль. 

Асфальт закончился как-то вдруг. Еще несколько километров мы тряслись по белой грунтовой дороге, оставляя позади себя плотное медленно оседающее облако меловой пыли. Потом дорога свернула прочь от моря и через некоторое время растаяла в раскаленной холмистой степи. - Ну вот, - старик остановил машину, - отсюда пойдешь сам. Я взглянул на него. - Дальше ходят и ездят только чужие, - объяснил он. Я молча протянул ему сотенную бумажку. 

Он небрежно заткнул ее в задний карман штанов: - Местные вообще сюда почти не заглядывают. Вроде как бы незачем. Разве что подбросить какого-нибудь вроде тебя... А так... Кому на юг - те по большой дороге. Ну, там, где все... Я выбрался из машины, открыл заднюю дверцу и взял рюкзак. - Может, за тобой заехать потом? - спросил старик. - Думаешь, я вернусь? - Вряд ли, обычно никто не возвращается, - согласился он. - Ваш брат упорно бредет на юг прямо по пересеченной местности. А зачем? Чтобы время убить? Там ведь нет ничего. Скалы, море, степь... Пустота... А с той стороны - просто другая дорога. И ведет она, в общем-то, туда же, куда и большая. Короче только. А так... Лично я не понимаю, что за кайф такой - зависнуть на несколько недель в пустоте... Хотя... Какое мне дело?.. 

Я бросил рюкзак на землю и захлопнул дверцу. 

Он развернулся, и машина тут же исчезла в облаке пыли. Через некоторое время она скрылась за холмом, а потом я перестал слышать звук мотора. 

Старик не сообщил мне ничего нового - я ведь не впервые в этих краях... Просто здесь почему-то так принято: начинаешь свой путь там, где торная дорога теряется среди холмов, и движешься на юг - до самых последних скал, за которыми начинается... а может быть, заканчивается... другая дорога - та, что приходит с той стороны. 

Обычно, попадая сюда, я проходил сквозь пространство пологих пустынных холмов вдоль изрезанного скалистыми бухтами берега и покидал здешние места по той, другой дороге. Иногда, правда, если a{kn желание и хватало сил, я добирался до последних скал и, повернув обратно, шел на север. Время от времени бывает занятно увидеть все то жесамое в зеркальном отражении. Однако потом я опять поворачивал на юг, чтобы покинуть эти места обычным путем. Так что дед был прав. Здесь не возвращаются... 

Было очень тихо. Я лег на сухую горячую землю рядом с рюкзаком и, сощурив глаза в узенькие щелочки, принялся разглядывать висевший почти в зените слепящий шар. 

Нужно расслабиться, прежде чем идти дальше. Иначе эта бешеная белая звезда напрочь расплавит мозги, пока добреду до места... 

Придя на берег, я вынул из рюкзака смотанную в бухту веревку, обвязал один ее конец вокруг вертикальной скалы у края белого слоистого обрыва и сбросил всю бухту вниз. Наклонившись, проследил взглядом за тем, как падала и разматывалась веревка, и как второй конец ее завис, покачиваясь, в трех метрах над большой плоской каменной плитой, выступающей из-под обрыва в море примерно на двадцать метров. 

Это была моя любимое место. Внизу на плите можно загорать, тренироваться, а в тихую погоду - даже ночевать. Море под кромкой плиты не слишком мелкое, но и не очень глубокое - метров десятьпятнадцать, камни образуют под водой ступени, покрытые мидиями, устрицами и подводной растительностью, вокруг постоянно снуют стаи разноцветных рыб, ползают крабы, в толще воды колышутся полупрозрачные купола медуз. Морские ежи, звезды, актинии и большие красивые ракушки во множестве покрывают дно бухты, которое уступами спускается до пятидесятиметровой глубины и переходит в пологий песчаный шельф. Вода в этих местах всегда прозрачная. Правда, иногда - при сгонном ветре с берега - она становится, мягко говоря, холодноватой, но потом ветер обыкновенно меняется и снова приносит теплые водные массы из открытого моря. Бухта образована почти идеальным полукругом белых известняковых обрывов, спуститься с которых к воде - на плоскую плиту - можно только по веревке. В непогоду внизу делать нечего -там все кипит и тяжелые волны с грохотом обрушиваются на белые скалы. В самом центре бухты есть небольшой утес. Во время шторма он почти не виден, только буруны и фонтаны брызг указывают его местоположение. В тихую погоду его плоская поверхность на полметра-метр выступает из воды. От края плиты до утеса - ровно сто метров. Очень удобно, поскольку его край во время тренировки всегда служит мне противоположным бортиком бассейна. Возле него даже можно делать поворот-сальто. 

За много лет я привык к этой бухте, и обычно начинаю свой путь по побережью с того, что около недели здесь отдыхаю. 

Я не стал ставить палатку, а спустился к воде, бросив наверху рюкзак. Вечером, когда станет прохладней, возиться с палаткой будет намного приятнее. Тем более, что спешить мне некуда, палатку я поставлю за несколько минут, и вообще, у меня впереди дни и недели полной свободы. Я знал, что могу остаться в этой бухте на месяц и даже на два, если не захочу никуда идти. А если решу уйти - могу сделать это в любой момент... 

Раздевшись, я прыгнул в мягкую прозрачную воду. Сначала нырнул к самому дну, чтобы убедиться в том, что вода внизу не слишком холодная, потом поднялся на поверхность и медленно поплыл к утесу, наслаждаясь мощными гребками. Я плыл брассом, я вдыхал горячее солнце и с длинным выдохом долго скользил сквозь упругую hgslpsdms~ прохладу, вытянувшись, и замерев, и вслушиваясь в бульканье пузырей выдыхаемого воздуха возле моей головы... 

Когда солнце поползло вниз к морю по западной стороне неба, я взобрался наверх и поставил палатку. Сходил за пресной водой к источнику в соседний каньон. Прогулка заняла около полутора часов. Потом прошел по дну неглубокой балки, которая спускается из степи в мою бухту, набрал сушняка, вернулся к палатке, сложил из камней некое подобие очага и вскипятил котелок воды. После знойного дня есть не хотелось, я бросил в горячую воду немного сорванного здесь же под ногами чабреца, а затем удобно расположился с котелком и зеленой эмалированой кружкой на краю обрыва в ожидании захода солнца. Ветра не было вовсе. Закат обещал быть дивным... 

Я не стал укладываться спать в палатке, а просто расстелил спальный мешок в брезентовом чехле на траве и забрался в него, положив под голову завернутый в свитер и штормовку плоский камень. Прежде, чем заснуть, я долго смотрел на звезды. Говорят, в горах небо выглядит еще фантастичнее. Веротянее всего, так оно и есть, хотя мне трудно это себе представить. В небе над южными степями в Млечном Пути видна каждая отдельная звездочка... И потом, я плохо переношу лес, замкнутые пространства, холода и гористый рельеф. Мне больше по душе открытые места, где все видно до самого горизонта, залитые беспощадным солнцем голые каменистые равнины, дрожащие в ослепительном полуденном безмолвии пустынные пологие холмы, неглубокие сухие каньоны с редкой путаницей низкорослых деревьев на дне, знойное небо и темно-синий простор моря. 

Он появился на следующий день ближе к вечеру, когда низкое солнце уже окрасило золотом разбросанные по степи белые камни. 

Сначала я заметил длинную узкую тень, которая двигалась по противоположному склону балки. Присмотревшись, я увидел в самом начале этой тени маленькую фигурку человека. Его трудно было разглядеть, поскольку бронзовая от загара кожа обнаженного торса и защитного цвета штаны сливались с буровато-золотистой сухой травой, покрывавшей склон холма, по которому он шел. 

Человек спустился в балку и на несколько минут пропал из виду. Потом он появился уже на этой стороне, размеренно шагая вверх по склону. Он явно направлялся к моей палатке. Загорелая до цвета темной бронзы кожа его чисто выбритой головы мерцала шафранными бликами в оранжево-золотых лучах заходящего солнца. 

Я ощутил, как внутри меня волной поднимается раздражение. Он тем меньше нравился мне, чем ближе подходил. Когда до него оставалось десять метров, он уже не нравился мне совсем. - Привет, - сказал он, подойдя и сбросив рюкзак на землю возле моего очага. - Угу, - буркнул я в ответ. 

Я не совсем понимал, почему появление незнакомца так меня раздражает. Судя по всему, он был "тихим" - таким же, как я сам, любителем одиночества и покоя. Иначе он вряд ли пришел бы один с рюкзаком, и вообще, вероятнее всего, не появился бы здесь, а остановился в одной из больших бухт к северу от полуострова. Там есть колодцы с пресной водой, широкие, плотно вымощенные потными лоснящимися телами песчаные пляжи, море там устлано надувными матрасами, а люди в гидрокостюмах с аквалангами и подводными ружьями разве что не летают по воздуху на надувных лодках, плотах и катамаранах с веслами, парусами и подвесными моторами. Там bqecd` полно палаток, машин, битых бутылок, помойных ям и мусорных куч, автомобильной музыки, плотно роящихся повсюду мух и пьяного веселья с гиканьем, гоготом, пыльными ночными дискотеками, ракетами и предрассветной пальбой по воде из самых разнообразных и разнокалиберных видов фирменного и самодельного оружия. Здесь - на южной стороне - пресной воды почти нет, а те немногие источники, которые имеются, находятся далеко от мест, в которых можно спуститься к морю без веревки. Потому эта часть полуострова всегда пустынна. Он пришел сюда. Мало ли, захотелось человеку побыть наедине с природой... Это, вроде бы, не причина для того, чтобы на него злиться. 

Может быть, все дело было в том, что, по моему мнению, побыть наедине с природой в этих местах невозможно? Здесь можно только остаться один на один с самим собой, потому что здешняя природа не имеет своего собственного характера. По крайней мере, так мне всегда казалось. Возможно, потому, что известняки - это породы, сложенные оболочками, из которых внутренняя органическая жизнь ушла сотни тысяч лет назад, а собственной жизни у них не было с самого начала, и, безучастно лежа здесь под солнцем, они за многие десятки тысячелетий сделались никакими? Особо населенными эти места никогда не были, войны и массовые кровопролитные битвы обходили их стороной, поскольку люди бились обычно за края благодатные, а здесь сражаться было вроде бы не за что. Да к тому же солнце и пронизывающие ураганные ветры - они начинаются осенью и не стихают до самой весны - все это выжигает и выдувает прочь даже самые незначительные крохи человеческих эмоций, желаний и страстей, которые когда-либо вспыхивализдесь и впитывались в эти ноздреватые древние камни. Приходя сюда, я всегда оставался в одиночестве, которое еще ни разу никем не было нарушено. За годы я привык, попадая в эту бухту, ощущать себя изолированным от всего остального мира. В отличие от вулканических пород и базальтовых скал в других частях побережья, камни этого полуострова никогда ничего не диктовали, не навевали никаких настроений, не генерировали никаких мыслей. Здесь я оставался один на один с самим собой - таким, каким я был где-то в самой-самой глубине себя в данный конкретный момент своей биографии. И я автоматически распространил это правило на всех людей: каждый, приходящий сюда в одиночестве, должен оставаться один. Вряд ли такой подход можно назвать корректным, в конце концов, сколько людей - столько и мнений. Однако лично меня вопросы корректности интересовали очень мало, я хотел быть один... Я привык к тому, что я - один. Теперь же рядом появился кто-то еще, он принес сюда себя, я ощущал, как он теснит меня в пространстве, нарушая мой внутренний тет-а-тет и клубком всего своего человеческого вваливаясь в благостное ничто пустого августовского предвечерья, и это быломне неприятно. И разозлился я, по всей видимости, оттого, что не привык ни с кем делить пространственно-временную затерянность бухты, которую всегда считал своей. - Я не буду тебе мешать, если хочешь, я остановлюсь на той стороне балки, - сказал он через плечо, явно почувствовав спиною исходившую от меня неприязнь. - Какая разница,- пробурчал я, - ты ведь все равно уже здесь. Становись, где хочешь... Можешь даже моим очагом пользоваться. 

Фраза об очаге явилась для меня самого полнейшей неожиданностью. Но именно она разрушила повисшую в воздухе напряженность. Впрочем, я не был в этом уверен, мне дажепоказалось, что, скорее, он сделал что-то с тем собою, которого ophbnknj на мой холм. Что растаяло первым - его плотное тяжелое "вот он - я" или мое раздражение - я так и не понял. Как бы то ни было, я вдруг ощутил, что его пребывание здесь - вещь совершенно естественная, и что в конечном счете мне придется с этим смириться, и, может быть, даже принять его в качестве неотъемлемого элемента окружающего пространства. 

Он сидел на земле возле очага и смотрел на море. Мне видна была только его спина. На вид он казался очень сильным, хотя атлетическим его телосложение я бы не назвал. Могучая мускулатура не производила впечатления особенно рельефной из-за достаточно заметного слоя подкожного жира, покрывавшего его тело. Мне не нравится такой тип. Мое собственное тело всегда было мускулистым и довольно сухим. Однако я оценил то, насколько расслаблены все его мышцы в состоянии покоя. - Тюлень, - мысленно определил я его тип и подумал, интересно, что это он такое с собой делает, чтобы быть в подобной форме?.. Плотный, гладкий, мощный... И толстым не назовешь... Точно - тюлень... Я лежал на боку возле своей палатки, и не мог видеть его лица. Наверное, мой пристальный взгляд, устремленный ему в спину, заставил его почувствовать себя не совсем уютно. Он повернулся и несколько секунд молча смотрел мне в глаза, после чего, не отводя взгляда, отчетливо произнес: - А мне так нравится. И в воде - явное преимущество: жировой слой не дает быстро замерзнуть. На силу и гибкость это никак не влияет. От неожиданности я даже, кажется, слегка приоткрыл рот и невольно моргнул, чтобы отцепиться от жесткого самосветящегося взгляда резких слегка раскосых глаз цвета осеннего неба, отраженного в полированной поверхности стального клинка. Никогда раньше мне не доводилось встречаться с таким взглядом. В то же время именно эти глаза почему-то казались мне до боли знакомыми... 

Нет, он, пожалуй, не тюлень... Скорее - кашалот... Или даже слегка ожиревший хищный крокодил... И мысли читает... - Я не читал твои мысли, - сказал он. - Просто у тебя взгляд профессионала. Ведь ты - тренер? И в общем-то, видимо, неплохой, хотя на большее пока что не способен... Верно? Все это написано у тебя на лбу огромными буквами, более того, я даже могу сказать, что ты - пловец, но в последние несколько лет тренируешь подводников. И сам тренируешься... У "чистых" пловцов мускулатура не бывает такой плотной и жесткой... Ты не просто смотрел мне в спину, а оценивал мое телосложение и рабочие характеристики моего тела... Так ведь? Ну, а что касается твоих критериев, так это проще простого... Достаточно взглянуть на тебя самого, и все сразу становится ясно. Каждый, кто находит повод для того, чтобы тренироваться, имеет такое тело, какоехочет иметь. - Как это? - невольно спросил я. - А генотип и все такое?.. - Генотип - генотипом, он, конечно, свою роль играет, но главное заключено в волевой модели идеального состояния, которая существует в сознании человека, - объяснил он. - Она находится на некоторой грани, где стыкуются сознательное и бессознательное, так как составлена множеством разнообразных, скажем так, программных единиц. Некоторые из них относятся к сфере сознательного, некоторые принадлежат подсознанию... Но в любом случае, работая над собой, каждый человек формирует себя сообразно некоторому x`aknms - матрице идеального состояния, которая существующет гдето в его уме. И не имеет ровным счетом никакого значения, отдает он себе в этом отчет или нет... Просто, если отдает, то тренировка становится раз в сто более эффективной. Фактор, который целесообразно учитывать тому, у кого напряженка со временем. - С каким временем? - Со временем жизни. - Ты имеешь в виду тех, кто неизлечимо болен? - Нет, скорее тех, кто живет в этом мире. Перед смертью все равны. Лишних полтора-два десятка лет - не преимущество... 

Он немного помолчал, а потом добавил: - Тот, кто не тренируется, тоже имеет такое тело, какое хочет иметь... И сознание, поскольку сознание отдельно от тела не существует, и все его характеристики находятся в строгом соответствии с характеристиками тела... Короче, каждый сам делает выбор и сам придумывает себя сообразно тому, что выбирает... "Умный какой..." - мысленно съехидничал я. 

Хотя, по большому счету, меня весьма озадачило мое собственное отношение к его словам. Я понял, что он хотел сказать, и внутри себя вынужден был признать, что он абсолютно прав. Но еще больше я по-прежнему был озадачен его взглядом. Мне казалось, что его глаза излучают свой собственный свет, хотя я не мог с уверенностью утверждать, что это их свойство не было обусловлено явственно мерцавшей где-то в глубине его взгляда искрой безумия. 

Почти автоматически я спросил: - А как же тот, кто болен от рождения? Или родился с дефектом? Он внимательно посмотрел на меня, поглаживая ладонью свою бритую макушку: - Свой главный выбор человек делает до того, как начинает жить... Ты ведь знаешь... Да, об этом я догадывался, хотя говорить, что знаю с определенностью, не стал бы. Ипотом, мне не очень хотелось с ним соглашаться. По крайней мере, так вот сразу... Мне не нравится, когда меня поучают, я сам умею делать это по высшему разряду. Работа у меня такая... - ДА ТЫ РАССЛАБЬСЯ, - сказал он, - я не собираюсь тебя поучать. Просто у меня есть мнение, я его высказываю... Могу молчать, если тебе от этого будет лучше. В конце концов, у тебя ведь тоже есть собственное мнение. По любому вопросу. И если ты к слову поделишься им со мной, я буду тебе весьма признателен... "ДА ТЫ РАССЛАБЬСЯ..." Все остальное я слышал уже сквозь белый шум возникшего в сознании звукового тумана. "Да ты расслабься..." Вроде бы ничего особенного, фраза, как фраза... Но почему она вызвала во мне такое грустное и такое тягучее ощущение чего-то до зуда в зубах знакомого - того, что связывало мою личную память с чем-то еще?.. Это что-то существовало до меня и, всегда присутствуя где-то совсем рядом, неизменно оказывалось недосягаемым, оставалось за пределами осознанного восприятия... Всю жизнь я подспудно стремился туда добраться и иногда даже замечал, как где-то там шевелятся многочисленные образы этого чегото... Как в питерском трамвае, окна которого плотно затянуты узорчатыми шторами февраля... Знаешь, что вроде бы вот-вот будет твоя остановка, но не уверен, и дуешь усердно на стекло, и пытаешься разглядеть, что там снаружи, и там что-то действительно есть, но стекло вновь индевеет, кто-то курит за газетой на заднем qhdem|h, кто-то одиноко храпит, а ты, по большому счету, понятия не имеешь, где ты, так как водитель молчит, потому что уже почти полночь... И ты подходишь к двери, она шипит и скрежещет, и нехотя сжимается в гармошку, разевая серединный провал в незнакомую ночь, и в этой ночи почти не за что зацепиться, поскольку был здесь давно, и один только раз, и к тому же летом, и вообще, тогда было утро, но ты должен кого-то найти, что-то кому-то передать, и почему-то именно здесь и непременно сейчас, как будто нельзя подождать до весны и выбрать место поприличнее, чем эта стынущая промозглым морозом и сплошь заставленная равнодушными домами ночь, и уже поздно, и холодно просто так слоняться по незнакомым улицам, где даже спросить не у кого, потому что редкие прохожие шарахаются от тебя, и перебегают на противоположную сторону, и спешат скрыться в спасительных теплых зевах вздыхающих всплесками тусклого рыжеватого света пыльных коммунальных коридоров, и дверные хлопки пожирают лезвия квартирных лучей и замирают в пахнущей мочой, крысами и жареным луком коричневой мгле, гулко прокатившись до самых стеклянных крыш по заплеваным ребрам матерно исцарапанных лестничных маршей... И ты знаешь, что кто-то непременно должен быть где-то здесь, и трамвай уже ушел, и выхода нет, и ты ищещь, но кого? И где? 

Я очнулся от того, что рядом произошло какое-то движение. 

Он стоял возле своего рюкзака, держа в руках веревку и сверкающий отточеннной кромкой хищно изысканный топор на длинной узкой ручке. В сочетании с его устремленным на меня взглядом это заставило меня инстинктивно насторожиться, однако я тут же осознал, что веду себя глупо, поскольку никакой агрессивностью от него, вроде бы, не веяло. - Пойду еще дров приволоку, - сказал он. - Там повыше совсем сухой боярышник на склоне. - Я знаю, видел, когда сюда шел... 

Он повернулся и, тихо напевая что-то протяжное и в то же время очень ритмичное, направился к верхней оконечности балки туда, где стояло высохшее дерево. Мелодия, которую от пел, была теплой и мягкой, она словно завораживала, я чувствовал, как каждый новый ее такт порождает внутри меня поток приятного, расслабляющего и ранее не знакомого мне ощущения. Когда он проходил рядом, я разобрал слова: - Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна, Кришна... - Эй, ты что, кришнаит? - спросил я вдогонку, мгновенно про себя решив, что положительный ответ объяснит мне происхождение искры безумия, которую я уловил в его странной манере смотреть. 

Он остановился, замолчал и взглянул на меня: - С чего ты взял? - Ну, Харе Кришна... Это же они все время бубнят... - мне почему-то было весьма неуютно. Едва он прекратил петь, потоки теплоты в моем теле пропали, а в сознании появилось чувство неловкости, я ощущал себя почти идиотом. - Кто - они? - спросил он. - Ну, кришнаиты!.. - Это "Харе Кришна Маха Мантра", - объяснил он. - Харе Кришна... чего? - Маха Мантра... Просто мне нравится, как она звучит. А к кришнаитам я не имею никакого отношения. - Но ведь эта твоя Маха... - она же, это самое, ну, jphxm`hrqj`? - "Харе Кришна Маха Мантра"? - очень четко переспросил он, явно давая мне возможность как следует запомнить название. - Да, пожалуй, ее можно назвать главной кришнаитской мантрой. Точно так же, как составленную двумя равносторонними треугольниками шестиконечную звезду - центральным иудейским символом... - А разве это не так? - Так... В той же степени, в какой крест - символ католический. - Нет, ну, крест - он не это, не только католический... Православные - они тоже, вон,с крестами, и рыцари всякие там, которые псы, - я непроизвольно сделал паузу. - То есть по-твоему шестиконечная звезда - символ не только иудейский? - Отнюдь. Ее использовали для обозначения равновесного взаимодействия двух основных потоков Силы еще тогда, когда иудаизма... да и самих иудеев... на этой планете не было даже в проекте. Я уж не говорю о христианстве и христинанах... А ведь крест - еще древнее, чем звезда, составленная двумя треугольниками. Хотя означает практически то же самое. По большому счету... Есть вещи изначальные. Изначально всеобщие, что ли... А то, что религии выдергивают из них отдельные аспекты, отбрасывая остальное, и стараются оседлать изолированные потоки осознания, обусловлено человеческой ограниченностью и требованиями того или иного исторического времени... С мантрами - то же самое... - Что - то же самое? 

Несколько секунд помолчав, словно собираясь с мыслями, он ответил целой лекцией, чего я никак не ожидал, поскольку глупо было бы рассчитывать на что-либо подобное, отправляясь отдохнуть в полной изоляции. Он сказал: - Мир - это Вселенная энергетических полей, и если мы заберемся в недра микроструктуры даже самой плотной физической материи, там не окажется ничего, кроме пустого пространства, свернутого по определенным законам в вихреобразные динамические формирования. Любая элементарная частица - пространственный микровихрь, в котором нет особой разницы между материей и энергией. Энергия свойство пустого пространства, формирующее его вихреобразные неоднородности, которые являются первичными блоками микроструктуры материи. Таким образом, в основе материального строения проявленной Вселенной лежит вращение. Вселенная - бесконечное многомерное поле вращающихся вихрей неоднородной пустоты... Элементарные вихри вращаются в более крупных вихрях, те, в свою очередь, организованы в еще более крупные... Ну, и так далее звездные системы, галактики, метагалактики... Вплоть до грандиозного Вихря Бытия, которым является сама по себе Проявленная Вселенная. Каждый вихрь имеет свои характеристики многомерного вращения и взаимодействует с полем всех остальных вихрей, генерируя в нем колебания и сообщаяэнергетическому полю Вселенной соответствующие вибрационные характеристики. Любой объект, предмет или явление - это совокупность многомерных вихрей и производимых ими многомерных вибраций. Именно вибрации являются тем, что воспринимается нашими органами чувств. Потому каждый объект и каждое явление генерирует в сознании человека отклик, соответствующий вибрационным характеристикам этого объекта или явления. И можно подобрать звуковой ряд, колебания которого, преобразуясь в тракте слухового восприятия, будут формировать в сознании отклик, соответствующий тому или иному конкретному явлению, процессу или объекту. Именно так формировались древние праязыки человечества... Мне показалось, что в его словах не было ничего сколько-нибудь для меня нового, а многословие и менторский тон всегда действовали мне на нервы. С легким налетом раздражения я перебил его: - А если короче?.. Я спросил про мантры... - Мантры относятся к классу древних звуковых формул, частотные характеристики которых формируют в нашем восприятии потоки Силы, резонирующие с теми или иными энергетическими потоками Вселенной, - не обратив внимания на резкость, с какой я прервал поток его красноречия, продолжил он. - Вернее, они модулируют наше внимание, позволяя ему выделить эти потоки внутри нас из того месива сил и энергий, которое мы собою являем, пока лишены полноценно организованного и упорядоченного самоосознания. Произносятся эти формулы, как правило, на одном из праязыков, в которых вибрационные характеристики слов обладают строгим резонансным соответствием частотным структурам обозначаемиых ими объектов. В частности, мантры обычно звучат на санскрите - он является одним из человеческих праязыков - и представляют собой названия тех или иных ключевых аспектов энергетической Вселенной или Потоков Силы. Повторяя мантры мы настраиваем свое восприятие в унисон с этими Потоками, чем вводим вибрационные характеристики в рабочую сферу своего активного внимания и подключаем к ним свое сознание. В результате мы получаем возможность отследить, как действуют эти Потоки, какую информацию содержат, и понять, как следует перестроить свое восприятие и осознание, чтобы овладеть искусством управления гармоничным распределением сил во Вселенной. - А на человеческом языке - нормальном я имею в виду, нарусском, например, или на английском - не того?.. - Всякое бывает. Иногда не того, иногда - того... Но с современными языками - сложнее. По сравнению с языками изначальными, их вибрационная структура очень сильно изменена в направлении упрощения и довольно жестко привязана к функциям логического интеллекта. А ведь это - самый грубый, поверхностный и ограниченный инструмент в обширном спектре возможностей человеческого сознания. И на роль средства "тонкого" управления он, увы, в большинстве случаев не тянет... Хотя, я же говорю, всякое бывает... Стихи, например... Или даже проза... Однако механизм воздействия в таких случаях - несколько иной. - Какой? - Образный... Он помолчал немного, а потом с расстановкой произнес: Белые вспышки дней в череде расставаний. Искусство безоглядно забыть и вспомнить без страха... Он задумчиво провел ладонью по бритой макушке и зачем-то пояснил то, что и так было понятно: - Это, например, - о свободе. Ладно, пошел я за дровами... Сквозь хруст его шагов по сухой траве до меня вновь донеслась тягучая мелодия его Маха Мантры, и я подумал: - ...Лекция по психоэнергетике слова. Из ничего - прямо на ровном месте. Нет, у него явно не все дома. Впрочем, выражается весьма даже разумно... В любом случае, нужно будет постараться больше его не цеплять... Помолчать день-другой - оно всегда бывает полезно...И даже приятно. Возвратившись примерно через час, он приволок за собой на веревке огромную вязанку хвороста. Подтащил дрова к очагу, прекратил петь харекришну, и, окинув вязанку оценивающим взглядом, qnnayhk: - Как минимум на неделю... - Ты что, намерен здесь неделю околачиваться? - вырвалось у меня. 

В мои планы это определенно не входило. - А почему бы и нет? - с некоторой ехидцей отозвался он. - Но если честно - я не знаю. Как сложится... Может - неделю, может больше, а может быть - послезавтра уйду. Или даже завтра... Однако дрова в любом случае не помешают. Понимая, что могу нарваться на очередную лекцию, я все же не удержался и спросил: - Слушай, ты что, только харекришну поешь? - Нет, не только. Мне и другие некоторые нравятся. Просто сейчас - в тему. Расслабляет, успокаивает... Умиротворяет, я бысказал. Ну, и внутреннее напряжение снимает. Как улыбка, которая растворяется в теле и выравнивает его состояние... Я ведь сегодня целый день по жаре с рюкзаком топал... Ноги гудят... 

Он замолчал. Я почувствовал, что, вопреки моим ожиданиям, если я не захочу, второй лекции не будет. Потом вспомнил предыдущий день - я ведь тоже шел по жаре почти шесть часов подряд и в ногах все еще ощущалась неприятная мелкая дрожь - и попросил: - А ну-ка, напой мне эту свою харекришну. Он внимательно взглянул на меня, словно изучая что-то, подошел, присел рядом и запел, как мне показалось, прицеливаясь словами сквозь мое левое ухо прямо в самый центр головы: 

Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе. - А дальше? - спросил я, непроизвольно засунув в ухо мизинец и пытяась выцарапать оттуда нестерпимый электрический зуд, засевший от его слов где-то в области барабанной перепонки. - А дальше - все с начала. И опять - по кругу... Ты ухо-то оставь в покое, это сейчас пройдет. - А ты откуда знаешь? - Так ведь мне самому в свое время ее точно таким же образом в самое ухо затолкали. - Кто затолкал? - Это не важно. - Так... Аее как - повторять с дыханием, или?.. - С ней вообще не нужно ничего делать. Просто позволить ей существовать в твоем сознании и делать все, что она захочет... "Харе Кришна Маха Мантра" - голосовая формула, поэтому, вероятнее всего, она потребует, чтобы ты ее пел. Ну, а ты расслабься и ей не мешай. - И все? - И все. - Ты сказал - "голосовая формула"... Стало быть, бывают другие? - Сколько угодно. Бывают безмолвные, которые просто существуют в сознании, вернее, во всей энергетической структуре человека, бывают потоковые - эти струятся вместе с потоками тонких энергий в теле и вне его, бывают еще локальные - они локализуются в органах, системах, отдельных тонких элементахструктуры... Много чего бывает... 

Я не успел задать вопрос о том, что он имеет в виду, говоря об энергетической структуре человека, потому что он, видимо, предвидя новый вопрос, быстро сказал: - Разводи костер, чай будем варить... И шлангом прикидываться не нужно больше... Хорошо?.. - Не понял... - Все ты прекрасно понял... 

Он был прав: я прекрасно понимал, что он имеет в виду. Дело в том, что, задавая ему очередной вопрос, я ощущал в своем сознании нечто, в общих чертах представлявшее себе, каким будет ответ. А когда он говорил, странное чувство узнавания тенью преследовало меня, я вдруг обнаруживал, что все это мне уже откуда-то известно, и что до сих пор я просто не находил повода эти вещи так для себя формулировать. Вообще, отношение мое к этому человеку было весьма неоднозначным. С одной стороны, он говорил вполне разумно о вещах, с которыми я не мог не согласиться, ибо в целом они соответствовали моему пониманию. С другой - он говорил как-то не так, как о них принято говорить, он подходил ко всему откуда-то чуточку не оттуда, и в сочетании с искрой безумия, которая то и дело виделась мне в его взгляде, это меня весьма смущало. Но существовала еще и некая третья сторона, представленная едва уловимым ощущением. Словно какая-то часть моего ума догадывалась о том, что все это не имеет никакого значения, а важно лишь смутное подозрение, корни которого теряются где-то глубоко в подсознании, уходя за образы из детства, за сны, и даже за глубинные кошмары, возникавшие в восемьдесят втором году в моем воспаленном болотной лихорадкой мозге - в подспудную память о чем-то еще - самом существенном, о чем-то, что заставляло меня жить так, ане иначе. Более того, этим чем-то было обусловлено само мое присутствие в этой жизни. Я не понимал, каким образом это ощущение может быть связано с моим новым знакомым, и от этого мне становилось несколько не по себе. В сознание даже начали закрадываться мысли о том, уж не заразны ли где-то "там" какие-нибудь особо тонкие формы безумия... Такое ощущение уже было у меня когда-то, правда, во сне... Если этот человек не совсем психически здоров, его безумие непременно должно быть очень тонким и даже изысканным. В этом я почему-то не сомневался. Может быть, такую уверенность внушала мне благородная яйцеобразно вытянутая форма его чисто выбритой головы, на могучей шее возвышавшейся над широченными плечами. - Хорошо, - сказал я, - не прикидываясь шлангом, хочу спросить тебя вот о чем: каким образом имена, которыми являются мантры, связаны с потоками, которые являются абстрактными умозрительными образованиями, которые сформированы выделенными нашим восприятием из интегрального энергетического поля Вселенной отдельными его составляющими, которые суть чистая энергия? Ведь имена в мантрах это во многих случаях имена вполне конкретных органических существ, людей, живших когда-то и оставивших вполне конкретные материальные следы на этой планете... - ...существующей во вполне конкретном материальном физическом мире, - перебил он, - вполне конкретная материальная материя которого является вполне абстрактной чистой энергетической энергией. Ну ты загнул... Без пол-литры не разберешься... Ты бы хоть как-то по частям, что ли... Крыша - она ведь не железная... Скажи-ка, а что произойдет с твоим телом через семь лет? 

Я почему-то сразу понял, к чему он клонит, и ответил: - В нем не останется ни одной клетки из числа тех, что есть сейчас... - Ну... - Что - ну?.. - Поток... - А-а... Ты хочешь сказать, что даже на физическом плане каждый из нас - всего лишь поток энергии?... - Ну вот видишь, какой ты сообразительный... Здесь нет ничего, кроме энергии. И не может быть... Чем тоньше материя какой-либо из сфер бытия, тем выше скорость энергетических потоков в ней. А разумность - это качество Мира в целом. Если разум смог проявиться - в человеческой форме или в какой бы то ни было другой - значит, Мир потенциально разумен. В нем изначально существует возможность дифференцированного проявления каких угодно форм разума и любых уровней его организации. И все более-менее глобальные Потоки Силы в Мире разумны, так сказать, по определению... А совершенные существа, оказавшие влияние на пути развития человечества Кришна, Заратустра, Лао Цзы, Гаутама Будда, Горакша, Матсьендра, Патанджали, Христос, Мухаммед и многие другие - были просто воплощением тех или иных основополагающих Потоков. Пользуясь их именами в качестве стержневых структур магических формул, мы всего лишь проговариваем - вслух или мысленно - некий код, избирательно повышая чувствительность своего восприятия и тем самым выделяя из интегрального энергетического поля Вселенной некоторые интересующие нас Потоки Силы, обладающие определенными совокупностями вибрационных характеристик. Наше восприятие как бы автоматически настраивается на эти Потоки - на их проявление во внешней вселенной и в нас самих... Не более того... Каждый из нас - поток. Хочешь - стань бессмертным, и твое имя рано или поздно войдет в перечень канонических формул или заклинаний... - Бессмертным? - Тем, на чьем индивидуальном самоосознании смерть не в силах поставить большой жирный крест. - И любой человек можеть сделаться бессмертным? И вообще бессмертие - это как? - Бессмертие - это как? - повторил он. - Давай-ка мы лучше не будем говорить об этом сейчас. А вот любой ли может стать бессмертным... С одной стороны - любой, а с другой - не любой, но только лишь тот, кто очень захочет и сумеет преобразовать свое желание в намерение... - А намерение и желание - это не одно и... - Это - не одно и то же, но позволь мне сейчас эту тему не развивать, - перебил он, сняв с огня котелок и бросив в него несколько щепоток чая. - Хорошо, - согласился я, - тогда последний вопрос... - Давай, но только покороче... - О'кей... Скажи, а мантры - это обязательно? Без них с этими твоими потоками состыковаться никак нельзя?... - Почему нельзя?.. Можно... Ведь Потоки эти настолько же мои, насколько и твои... - И мантры не нужны? - Не нужны. - Тогда зачем? - Все очень просто. Мантры работают автоматически. Будь ты хоть тысячу раз непроходимо туп, с помощью определенной мантры ты можешь добиться соответствующего ей результата - как психоэнергетического, так и эмоционального. А для того, чтобы сделать то же самое, не прибегая к помощи мантры, нужно либо точно знать, что делаешь, либо иметь рядом того, кто знает и по какой-то причине считает своим долгом оказать тебе помощь. Иначе банальная заморочка грозит обернуться фатальной нескладухой. Ну, и, опятьтаки, даже мудрому иногда бывает просто-напросто лень... Чай, между прочим, созрел... Кружку свою давай... Засыпая в тот день под звездами, я слушал, как он стучит камнями гдето рядом, и ощущал приятное тепло - оно мягко покачивалось внутри моего тела в такт немного печальному и тягучему: "Харе Кришна..." 


Страница 1 из 11: [1]  2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   Вперед 

Авторам Читателям Контакты