Главная
Каталог книг
medic800

Оглавление
А.Сидерский - Третье открытие силы
Юрий Андреев - Три кита здоровья
Владимир Шахиджанян - 1001 вопрос про ЭТО
Энциклопедия сексуальности человека
Бенджамин Спок - Ребенок и уход за ним
Майкл Оппенхейм - Энциклопедия мужского здоровья
Фоули Дениз и Нечас Эйлин - Энциклопедия женского здоровья
С. С. Самищенко - Судебная медицина
Рим Ахмедов. Растения – твои друзья и недруги
В.Ф. Тулянкин, Т.И. Тулянкина - Домашний Доктор
Клафлин Эдвард - Домашний доктор для детей (Советы американских врачей)
Карнейц - Йога для Запада
Джеймс Тайлер Кент - Лекции по гомеопатической MATERIA MEDICA
Андреев Ю.А - Мужчина и Женщина
Елисеев О М - Справочник по оказанию скорой и неотложной помощи
Марина Крымова - Баня лечит
Цзиньсян Чжао - Китайский цигун - стиль 'Парящий журавль'
Светлана Ильина - жизнь в любви
Носаль Михаил и Иван - Лекарственные растения и способы их применения в народе
Дильман В М - Большие биологические часы
Пляжная диета
Джордж Вандеман - ВАША СЕМЬЯ И ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ
Силли Марла, Эли Линн - Летающая домохозяйка: Телесный хлам
Эджсон Вики&Марбер - Йен Целительная диета
Наоми Морияма, Уильям Дойл - Японки не стареют и не толстеют
Иванова К - Принципы и сущность гомеопатического метода лечения
Джиллиан Райли - Ешь меньше. Прекрати переедать
Лиз Бурбо - Слушайте свое тело, вашего лучшего друга на Земле
Брегг Поль - Чудо голодания
Аллен Карр - Легкий способ бросить курить
Шубин Андрей - Сексуальные игры
Сатпрем - Мать, Солнечная тропа
Ферейдун Батмангхелидж - Вы не больны, у вас жажда
Йог Рамачарака - Хатха-Йога
Сантэм Ар - Методические материалы йоги

Когда я проснулся утром, он спал внутри выложенного из камней правильного круга. Зачем-то я сосчитал камни. Их было сто восемь. - Псих... - подумал я и направился в степь. Солнце еще не взошло. Все вокруг поблескивало капельками росы. Было тихо, только ранние птицы посвистывали среди холмов. Справив нужду, я сделал примерно трехкилометровую пробежку и трусцой вернулся к палатке. 

Он открыл глаза и спросил: - Ты что, бегал с утра пораньше? - Да, а что? - Псих.. - А я думал, что псих - это ты... - Почему? - А что это ты булыжников вокруг себя нагородил?.. - А-а, да, тогда, пожалуй, ты прав... Но бегать рано поутру не лучшее, что можно придумать. И вообще, бегают лошади. Человеку в большей степени свойственнно ходить. И в любом случае сначала желательно умыться. 

После пробежки мое тело было покрыто испариной. Я решил, что в его словах по поводу умывания определенно присутствует рациональное зерно, и спустился к морю. Через некоторое время он соскользнул по веревке вслед за мной на влажную от росы гладкую поверхность камня. В зубах он за ручку держал металлическую эмалированную кружку- вечером в темноте я не заметил, что у нее имелся носик, как у чайника. Кружка-чайник... 

Когда он соскочил на плиту, я уже стоял на самом ее краю, готовясь прыгнуть в воду. - Купаться до восхода солнца... - произнес он, взяв кружку в руку. - Впрочем, в процессе ранней беготни ты так вспотел, что другого выхода у тебя, пожалуй, нет. Так что - прыгай... Кстати, а почему ты не хочешь войти в воду очень медленно и постепенно? - Слушай, какое тебе дело? - спросил я, начиная раздражаться. 

От одной мысли о постепенном входе в воду по моей коже побежали мурашки. Вот это уж точно занятие не для раннего утра. - Да, в общем-то, действительно, никакого, - пожал он плечами. - Просто ты пытаешься предпринимать некие действия, которые явно носят тренировочный характер, но делаешь это достаточно традиционно и довольно-таки примитивно. Что я с некоторым сожалением ненавязчиво констатирую... Тоже мне - констататор... Тюлень чертов. 

Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал и зачемто достал из кармана штанов чайную ложку. 

Я прыгнул в воду и поплыл к утесу, возвышавшемуся в самой середине бухты из почти зеркально гладкой воды. Утренняя пробежка и два с небольшим километра плавания - четыреста комплекс, три по двести кролем, два по четыреста брассом и на четыреста метров ныряния по пятьдесят с доплыванием до ста... Если, конечно, нет шторма. Все, какобычно. 

Когда я закончил и выбрался из воды на плиту, там уже никого не было. Я вытерся, оделся и поднялся наверх. Первые лучи солнца m`whm`kh заливать степь оранжево-розовыми потоками тепла. 

Он стоял, повернувшись лицом на восток - к солнцу - и чего-то ждал. 

Едва я, вскарабкавшись на обрыв, поднялся на ноги на самом краю, как он тут же начал двигаться, и это не было похоже ни на что, виденное мною ранее. 

Его руки скользили по плавным замкнутым кривым невероятно сложной формы, словно просачиваясь сквозь воздух. Временами в движениях проскальзывали элементы ката каратэ. Но это были лишь элементы. Иногда кое-что напоминало ушуистские тао. Но это не было также и у-шу. Потом вдруг я видел движения тай цзи цюань, которые не были тай цзи. Элементы разных стилей цигун, вьет-во дао, казацкие перепрыжки и хлесткие тайские вертушки с характерным подъемом на носок вплетались в общий поток его движения, не становясь самими собой. И в то же время это было нечто целостное, непрерывное и непостижимо могучее. В любом малейшем шевелении каждого его пальца чувствовалась некая невыразимая полнота. Словно по его телу струились потоки чего-то, что придавало мышцам невиданную плотность, суставам - чуть ли не патологическую подвижность, а всем движениям - совершенно сюрреальную текучесть. Это было похоже на величественный танец, но он не просто танцевал. Я не понимал, откуда это мне известно, однако был уверен - танцуя, он что-то проделывает с солнцем, с потоком солнечного света. Я даже чувствовал, что вижу, как он всем телом пьет солнечный огонь. Мне видны были тонкие извилистые нити, протянувшиеся к его телу от солнечного диска. Я смотрел на них, не в силах поверить собственным глазам. Стеклообразно сверкая и неуловимо переливаясь всеми цветами и оттенками радуги, нити солнечного огня струились к середине его лба, ладоням, ступням, центру грудной клетки и к животу чуть ниже пупка. Плавными непрерывными текучими движениями он втягивал эти нити в свое тело и сматывал в три больших золотистых клубка - в голове, в груди и в животе, то есть как раз в тех местах, где, согласно схемам, должны были находиться три дантянь. Но до сих пор я видел только схемы в книжках и слышал чьи-то слова о киноварных полях, энергетических котлах, чакрах и Бог знает еще какой чепухе. Теперь же все было иначе: в обыкновенном нормальном теле обычного живого человека я созерцал три вихреобразно закрученных световых поля. Это настолько поразило меня, что я замер в неподвижности, завороженно наблюдая за тем, как он двигается. Я даже не мог сообразить - галлюцинации это, или я действительно что-то вижу. Он двигался все быстрее, быстрее, и быстрее... И потом вдруг - стоп... 

Наматывание нитей на клубки прекратилось, танец сделался очень медленным, каждое его движение теперь излучало неукротимую мощь - некий поток поистине мозгокрушительного могущества. Неожиданно меня замутило. Словно потоки ураганного ветра растекались от плавно движущихся по непрерывным кривым рук и ног этого человека, проникали внутрь моего тела, и что-то делали с моим животом, сердцем и головой. Мне не нравилось ощущение, я чувствовал, что меня вот-вот вырвет, но изменить уже ничего не мог. Словно под гипнозом, я следил за каждым движением его пальцев, за каждым поворотом головы. Когда он делал оборот вокруг своей оси, я ощущал, как все пространство словно сворачивается в гигантский вихрь, и вихрь этот захлестывал меня звоном в ушах и диким приступом тошноты, которая тугим комом перехватывала дыхание и заставляла судорожно хватать разинутым ртом неуловимый и какойrn пустой воздух. После одного из его оборотов я не выдержал и, зачем-то склонившись над сорокаметровой пропастью, начал конвульсивно биться в приступе неудержимой рвоты. Однако рвоты как таковой не получилось, я смог выдавить из себя только горькую желчную слизь и отвратительные клочья какой-то коричневой дряни. Потом в глазах потемнело, невыносимо закружилась голова, и я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног... 

Внезапный рывок сзади за волосы не дал мне сорваться с обрыва. - Не нужно было смотреть на меня прямо в упор, - спокойно сказал он, - но ты сделал это и попался. Я до сих пор не могу понять, что именно в тот момент потянуло меня к обрыву. Ведь вокруг расстилалась дикая степь, в которой можно было найти более чем предостаточно места для того, чтобы наклониться или даже встать на четвереньки и спокойненько вывернуться наизнанку. Достаточно было сделать несколько шагов, чтобы оказаться в полной безопасности. Он впоследствии утверждал, что ничего подобного в виду не имел, даже не подозревал, что все так обернется, и насилу успел схватить меня за волосы, чтобы не дать свалиться вниз. Не могу я понять также и того, почему после слова "попался" не съездил ему по физиономии и тем самым не поставил крест на развитии нашего с ним знакомства, а вместо этого сказал только: "Пошел ты..." и направился к своей палатке. Пройдя шагов десять, я вдруг ощутил мягкий плотный толчок в спину настолько сильный, что чуть было не свалился с ног - и оглянулся. Он стоял на прежнем месте и пристально смотрел мне вслед. - Тоже мне экстрасенс-инструктор международной категории, сказал я. - Просто у меня голова закружилась... Устал, пока наверх по веревке карабкался... - И часто ты так устаешь? - с усмешкой поинтересовался он. - Иди ты на ..., - сказал я, подошел к очагу и принялся разводить костер. - Фи, сударь... Произносить ругательные слова - последнее дело для того, кто считает себя истинным воином. Ведь ты считаешь себя истинным воином, правда? 

Я ничего не ответил, мгновенно разозлившись от ощущения своего бессилия и, видимо, поэтому презрительно сплюнул сквозь зубы, совсем как тогда, когда был подросткоми таким способом пытался придать себе уверенность в собственных силах. Он 

-А еще многие настоящие мужчины имеют привычку артистически сплевывать сквозь зубы... Ужасная привычка... Как и привычка ругаться непристойными словами... И знаешь, почему? Вовсе не потому, что плевки создают проблемы для дворников и вызывают отвращение у тех, кто наблюдает процедуру презрительного плевания, а ругательные слова разрушают гармонию психологического пространства и оскорбляют слух тех, кто их слышит. Дворники, наблюдатели, пространство и слушатели как-нибудь с этим справятся... А вот сами те, кто плюется и ругается - едва ли... Даже если аккуратно сплевывают в урну, в полевательницу... ну, или в платочек - так, чтобы никто не видел, и ругаются молча - про себя, дабы не действовать на нервы окружающим... И уровень культуры здесь абсолютно ни при чем... Он выдержал паузу. Я делал вид, что напрочь игнорирую произносимый им текст. - И ты не поинтересуешься - почему? - продолжил он. M`op`qmn... Но я все же возьму на себя смелость по этому поводу высказаться. Дело в том, что, походя избавляясь от некоторого количества слюны, человек теряет не только очень ценную физиологичесмкую жидкость, но также и сгусток энергии, которой всегда заряжена слюна. Если же он сплевывает многократно, потери становятся весьма ощутимыми для его организма - как химические, так и энергетические... И в первую очередь это отражается не на здоровье, а на уровне его личной силы. И потому, пытаясь с помощью сплевывания, скажем, самоутвердиться, он достигает прямо противоположного эффекта... Я упрямо молчал. - А с ругательствами - и того проще. Помнишь, вчера я говорил о принципе действия звуковых вибраций? Даже мысленно произнося непристойное слово, человек генерирует в своей энергетической структуре поток соответствующих вибраций. Энергия бранных слов липкая и вязкая. Она оседает внутри человека, склизкими комьями скапливается в его энергетической структуре и склеивает ее элементы, лишая их присущей им подвижности. Каждый элемент энергетической структуры функционально соответствует определенному аспекту сознания. Лишаясь некоторой части своих степеней свободы, он ограничивает также подвижность ума. Говоря проще, когда человек произносит, в особенности - мысленно, непристойные слова, он просто-напросто тупеет. К сожалению, тупеет также и тот, кто слышит непристойности, но в гораздо меньшей степени, нежели произносящий их. И дело здесь не в каких-то там морально-этических абстракциях общекультурного плана, а в чисто силовом или энергетическом раскладе. Он немного помолчал, а потом добавил: - И вообще, если как следует разобраться в принципах, которые лежат в основе всех важнейших моральных заповедей, равно как и в том, каковыкритерии греховности тех или иных действий, окажется, что вся человеческая этика и мораль истоком своим имеют сображения энергетической целесообразности. И грех -это то, что необратимо разрушает в первую очередь энергетическую структуру того, кто его совершает. Это приводит к духовной деградации индивида. А духовная деградация, в свою очередь, ведет к страданиям в этой жизни и в промежутке между воплощениями. Ну, и в следующее воплощение человек входит с таким кармическим багажом, что в иных случаях лучше было бы и не воплощаться вовсе... Во время исповеди священник одним махом извлекает всю дрянь из энергетической структуры кающегося, так сказать,"снимает камень с его души"... Однако бывают разрушения необратимые, с которыми не в силах справиться ни один даже из самых могущественных в психоэнергетическом плане отцов церкви... - Ладно, хорош трепаться, - перебил я. 

Размеренное журчание его слов произвело на меня странно успокаивающее действие, злость улеглась, я ощутил неожиданный прилив сил и мирно спросил: - Овсянку будешь? - А ты не хочешь спросить, что я с тобой такое сделал, от чего ты чуть было не отключился? - поинтересовался он, присаживаясь на камень рядом с очагом. - Ни хрена ты со мной не сделал... И я ни о чем не хочу тебя спрашивать... Вообще ни о чем. Вот море - видишь? - вот очаг пользуйся, если хочешь, только ко мне со своей шизой не приставай... 

Я не понимал, что со мной происходит. Мне было все равно, что говорить, лишь бы отгородиться от него каким-нибудь забором, лишь бы разделить сферы его и моего жизненных пространств. Избавиться от него я не мог, каждый имеет право отдыхать там, где хочет, особенно в дикой пустынной степи. Пытаться изгнать этого типа из бухты, попросту начистив ему фэйс, было бесполезно - ведь я только что видел, на что он способен. Более того, я чувствовал, что, даже если он уйдет, это ничего не изменит. Отцепиться от него можно было только каким-то другим способом. И, положившись на свое чутье, я выбрал наиболее радикальный. По крайней мере, как мне казалось. Впоследствии выяснилось, что я был прав - я инстинктивно воспользовался одним из самых эффективных способов психоэнергетической защиты. Но тогда я этого не знал, а действовал, руководствуясь простым инстинктом самосохранения чисто автоматически и почти неосознанно. Я взял да и не поверил своим глазам. Я выбрал не верить... И одним махом быстренько зачеркнул для себя все, что успело к тому моменту внедриться в мое сознание с подачи этого человека. - Но я к тебе не лез, ты сам подставился... - как бы извиняясь, произнес он. - Я же сказал тебе - иди... в задницу!!! - процедил я сквозь зубы, снова начиная раздражаться. - Бубни харекришну, делай, что хочешь, только не лезь ко мне со всей этой шизой! Неужели одного раза мало и нужно повторять?! 

И эта фраза что-то сделала с моим восприятием. Словно я в мгновение ока окружил себя металлической сеткой, сквозь которую проникало все, кроме того, что могло быть хотя бы как-то связано с этим человеком. Я чувствовал, что теперь могу сколько угодно наблюдать за тем, что он делает, без каких бы то ни было нежелательных для меня последствий. И я окончательно поверил в то, что не видел ничего, кроме обыкновенной динамической разминки матерого бойца, а голова у меня закружилась просто от того, что я устал, поднимаясь наверх. 

Но он не унимался: - Слушай, а почему ты решил, что это - шиза? Из-за моего "попался"?.. Тебе не нравится быть в роли того, кто "подставился"... Так ведь никому не нравится... Но чтобы ТАК не попадаться, нужно самому что-то из себя представлять. Его слова буквально взбесили меня. - Пошел ты знаешь куда!.. - воскликнул я, но прямо то место, куда ему надлежало отправиться, на этот раз почему-то не назвал. - Знаю... Но все-таки, почему ты решил, что это - шиза? - Потому что я так решил! - раздраженно отрезал я и неожиданно для себя добавил: - И харекришна твоя вчерашняя - тоже шиза. Недаром у тебя глазки поблескивают... Повторяю тебе: я - просто устал, а ты - иди в задницу!.. 

На этот раз он ничего не сказал и только с улыбкой молча пожал плечами. 

А я - соврал. Я вовсе не чувствовал себя уставшим. Наоборот, я ощущал совершенно небывалый и абсолютно необъяснимый подъем... 

Сняв с огня котелок с овсянкой, я поставил воду для чая. 

Он завтракать отказался и отправился куда-то в степь, что меня весьма обрадовало. 

Усевшись с миской на краю обрыва и свесив вниз ноги, я съел j`xs и, подобно разбойникам из мультика, которые "убежали далеко в лес и поклялись больше никогда, никогда не возвращаться в это проклятое место", решил, что больше не буду вступать с этим типом ни в какие разговоры о вещах хотя бы сколько-нибудь абстрактных, и вообще постараюсь обращать на него поменьше внимания. 

После завтрака я сложил миску, кружку и ложку в полиэтиленовый кулек и, зажав его в зубах, спустился вниз. Вымыв посуду, выкупался сам и сладостно растянулся на теплой поверхности камня в предвкушении многодневного блаженного безделья. 

Он спустился на плиту примерно через час. 

Весь день почти до самого заката мы провели у воды, не перекинувшись ни одним словом. Большую часть времени я лежал с закрытыми глазами, иногда сползая в море, чтобылениво проплыть несколько сот метров. Он тоже молча лежал, потом что-то делал, потом плавал, потом опять что-то делал, громко при этом пыхтел, потом снова лежал, но я тщательно не обращал не него никакого внимания и старался даже не смотреть в его сторону. 

Вечером он сварил рис, который мы съели в полном молчании. 

Так прошло несколько дней, в течение которых мы с ним почти не разговаривали. 

Однажды я обнаружил, зачем он по утрам берет с собой вниз чайную ложку и кружку-чайник. Оказывается, они нужны были ему для выполнения утренних гигиенических процедур. 

Сначала он прополаскивал рот морской водой, потом чистил язык, ложкой соскребая с него собравшийся за ночь белесый налет. С особой тщательностью он обрабатывал корень языка, от этого временами у него возникали даже позывы на рвоту, а в глазах скапливались слезы. Покончив с языком, он снова прополаскивал рот, после чего указательным и средним пальцами правой руки протирал и массировал десны и зубы. 

Потом он набирал морскую воду в кружку-чайник, немного разбавлял ее пресной водой из фляги и промывал нос, по очереди вставляя носик кружки-чайника в одну ноздрю и выпуская воду из второй. Чтобы добиться свободного протекания воды сквозь носоглотку, он склонял голову набок - так, чтобы свободная ноздря оказалась внизу. 

Наклонив кружку, он затем втягивал солоноватую воду обеими ноздрями через край и выплевывал ее через рот, после чего набирал воду из кружки ртом, наклонялся вперед, перевернув голову макушкой вниз, и выдувал воду наружу сквозь ноздри. 

Еше у него было два тоненьких - миллиметра по три в диаметре - резиновых шнурка длиной около сорока сантиметров каждый. Один конец каждого из шнурков был закруглен. 

Он смачивал оба шнурка в кружке, а потом закругленными концами осторожно продевал их по-очереди сквозь ноздри, пальцами захватывал концы, вышедшие из отверстий в глотке и вытягивал шнурки наружу через рот. После этого он снова по-очереди промывал ноздри соленой водой из носика кружки-чайника. 

Заканчивалось это все тем, что он набирал полный рот прохладной морской воды, наклонялся и начинал с силой плескать в свои широко открытые глаза, зачерпывая воду сложенными лодочкой ладонями. После нескольких горстей воды он прекращал это делать и b{okeb{b`k воду изо рта. Я пытался сосчитать, сколько раз он это делает, но каждый раз количество горстей воды оказывалось другим, и я решил, что у него, видимо, есть какой-то иной критерий достаточности при выполнении этой процедуры. 

В один из дней он заметил, что я исподтишка за ним наблюдаю, и сказал: - Пока вода во рту не нагреется до температуры тела... Чем более холодной водой брызгаешь в глаза, предварительно наполнив ею рот, тем лучше. Если нет подходящего водоема, можно просто лить подсоленную воду из чайника - сначала прополоскать один глаз от внешнего его угла к внутреннему, потом - второй... Может, попробуешь? Я тебе кружку одолжу. И шнурочки... Если хочешь, можешь даже продезинфицировать, у меня наверху спирта немного есть. И мыло... Ничего не ответив, я отвернулся и сделал вид, что внимательно разглядываю горизонт. Я, правда, подумал, что поступаю, должно быть, глупо, потому чтов его странных гигиенических действиях явно было что-то стоящее, однако нельзя было давать ему повод раскрутить меня на полноценное общение. После того случая на обрыве он внушал мне что-то очень сильно смахивавшее на суеверный страх, и я очень не хотел в этом себе признаваться, довольно уютно устроившись в сетчатом коконе-фильтре. - Тебе не кажется, что ты ведешь себя глупо? - спросил он. - Нелогично - ты это хотел сказать? Если у меня закружилась голова от перенапряжения, то я должен быть тебе благодарен за то, что ты спас мне жизнь, а не демонстративно тебя игнорировать... А если я тебя игнорирую, то тем самым признаю, что дело обстоит иначе, и, следовательно, себя обманываю... Да? - Я говорю то, что хочу сказать, и я сказал: "Глупо". Обманывают себя практически все, и это не есть что-то особенное. Что же касается формальной логики, то почти никто из людей не бывает логичен в своих поступках, поскольку то, что принято считать логикой - аппарат очень ограниченный и как руководствок действию в большинстве случаев ни на что не годный. В то же время истинная логика, в соответствии с которой устроена жизнь в этом мире, с точки зрения большинства людей абсолютно абсурдна. А ты ведешь себя просто-напросто глупо, пытаясь игнорировать то, что уже вошло в твою жизнь, и от чего тебе теперь никуда не деться. Ты похожна страуса, от страха спрятавшего в песок голову в наивной надежде, что от этим можно что-то изменить в окружающем мире. Я могу уйти прямо сейчас. Но то, что я сделал с тобой несколько дней назад, останется в тебе и будет неуклонно изменять тебя изнутри, и раньше или позже для того, чтобы справиться с новым самим собой, тебе понадобится определенная информация. И кроме меня, никто не поможет тебе ее добыть. А если ты ее не добудешь, то либо будешь несчастен до конца своей жизни, либо тебя скоситшиза. - Как тебя, например... 

Он пропустил мое замечание мимо ушей и невозмутимо продолжал: - Но самое главное - ты знаешь, почему именно я, однако предпочитаешь хранить это знание в дебрях подсознания. Там, откуда оно само по себе не сможет выбраться в слой формулируемых мыслей и мыслеобразов. Разве что во сне... Ты часто видишь сны? О прошлых жизнях, например? А может быть, даже не сны?.. А? Он знал, что попал в точку. Но от этого я еще больше замкнулся в себе. - Не хочешь... - сказал он. - Ну что ж, твое право... Однако ты qonqnaem на большее, чем банальный мордобой, который у нас проходит под кодовым названием "восточные боевые искусства"... Я уж не говорю о плавании... В обычном понимании... - А бывает необычное? - Бывает. Ты кем работаешь? Только тренером? - Инженером. Тренер - это по совместительству. Полставки в институтском спорткомплексе... - Ну, в этой стране "инженер" - понятие растяжимое... Особенно сейчас. - Инженером-гидрологом. - Это - скорости течения, температурная стратификация, чего там еще? - Не совсем, я гидрооптикой занимаюсь... - А-а, подводное световое поле, коэффициент ослабления, коэффициент поглощения... - В общем где-то так, - мне не хотелось вдаваться в детали, особенно в разговоре с ним, и я попытался сменить тему, спросив: А откуда ты про мордобой-то узнал? - Руки. При первом же взгляде на костяшки пальцев складывается впечатление, что ты решил прикончить свои суставы еще до того, как тебе стукнет сорок... Иначе непонятно, зачем набивать на них такие здоровенные мозоли... - А как иначе? - Изнутри... - Посредством силы "ци", что ли? Ну, так это я уже слышал... Однако практически приемлемых вариантов не видел, так что давай закроем тему... - Давай закроем, если тебе так хочется... Но все-таки, старательно уходя от развития контакта со мной, ты поступаешь опрометчиво и, может быть, впоследствии об этом пожалеешь. Хотя всему свое время... Еще два дня прошли в полном молчании, изредка прерываемом короткими репликами на бытовые темы. 

На третий день произошло событие, которое произвело на меня довольно сильное впечатление, но тогда я старательно не придал ему особого значения. Я случайно - так мне показалось - увидел еще один тип его тренировочной практики. Это случилось где-то около полудня. Я в одиночестве загорал внизу на плите. Жара стояла редкостная, и совсем не было ветра. Поэтому очень скоро запас пресной воды, которую я взял с собой во фляге, закончился, и я поднялся наверх, чтобы пополнить его из складной полиэтиленовой канистры. Наверху ветра тоже не было. Я посмотрел на море, поверхность которого была похожа на светло-синее стекло. Где-то очень далеко стеклянная плоскостьплавно перетекала в белесую голубизну небесной стены, наглядно подтверждая факт несуществования линии горизонта. Я увидел его, повернув голову вправо. В страннойпозе он стоял на плоской каменной плите, выступавшей над обрывом в самой высокой точке берега бухты. Сильно прогнувшись и слегка наклонившись вперед, он за лодыжкуобеими руками держал над собой ступню левой ноги, пятка которой касалась макушки его головы над самым лбом, и смотрел вниз, балансируя на идеально выпрямленной правой ноге. Я замер от неожиданности. Одно неловкое движение, незначительное нарушение равновесия - и он сорвался бы с пятидесятиметровой высоты прямо в нагромождение отколовшихся от обрыва громадных угловатых валунов. Я ничем не успел бы ему помочь, поскольку, воoepb{u, на голове его отсутствовали волосы, за которые можно было бы ухватиться и выдернуть его с того света, а, во-вторых, от места, где я стоял, до него было метров тридцать, так что, даже будь у него на голове хоть целая копна, я бы все равно не успел. Однако он, судя по всему, падать вовсе не намеревался, и стоял твердо, словно был отлит из бронзы. Потом он плавно вытянул ногу вверх, отпустил ее и свободным махом выпрямил перед собой, захватив двумя руками за ступню. Я стоял и смотрел. Он казался настолько сосредоточенным, что не замечал меня. Еще бы! Стоило ему хотя бы на мгновение отвлечься и он пропал... - Ничего себе, тренировочка... - подумал я. Тем временем он продолжал, плавно и легко меняя позу за позой в непрерывном потоке замысловатых движений. Многое из того, что он делал, напомнило мне картинки из толстой книжки какого-то упитанного индуса - один из моих ребят приносил ее однажды вбассейн. Некоторые элементы я видел впервые, а кое-что было похоже на классические гимнастические упражнения, а также на техники, которыми пользуются в качестве средств общей физической подготовки бойцы, и которые Альберт Филимонович заставлял нас отрабатывать до умопомрачения. Но здесь все это было совершенно в ином качестве и в неизмеримо более сложных вариантах. 

Он то надолго неподвижно замирал в какой-нибудь напряженной стойке на руках с хитро оплетающими туловище ногами, то вытягивался в нить в связке прямых и боковых вертикальных шпагатов, удерживая равновесие на одной ноге, то вдруг взрывался каскадом почти молниеносно сменявших друг друга головокружительных узлов, в которых невозможно было понять, где голова, где ноги, и вообще, каким образом человеческое тело может сворачиваться, приобретая подобные формы. Иногда темп движений становился оченьочень медленным, и его тело мягко и непрерывно текло, как бы тягуче переливаясь из одного сверхсложного положения в другое еще более невероятное. 

Широко раскрыв от изумления рот, я наблюдал за ним в течение примерно сорока минут. За это время я увидел не только то, чего не видел никогда в жизни, но также вещи, которые, расскажи мне о них кто-нибудь, я бы однозначно счел невозможными. Причем делалось все на самой кромке высоченного обрыва, падение с которого означало неминуемую смерть, и это еще более убедило меня в его психической ненормальности. У него определенно были не все дома. А может быть, дома у него просто никого не было... Впрочем, тогда я отогнал от себя эту мысль как провокационную. Однако не признать того, что уровень тренированности тела этого человека поистине феноменален, я не мог. Мало того, что он выполнял элементы, требовавшие диковинного сочетания огромной силы и нечеловеческой силовой выносливости, гибкость и подвижность его суставов приэтом по целому ряду показателей превосходила гибкость и подвижность суставов цирковых гимнасток, что было для меня поистине непостижимо! Ему, судя по всему, удалось совместить совершенно несовместимые вещи, соединив в одном теле фантастическую силу и поистине немыслимую гибкость. Все это выглядело тем более странно, что еготело, покрытое изрядным слоем подкожного жира тело, скрадывавшего рельефность могучей мускулатуры, было похоже на каучуковое. Оно самым натуральным образом плавно струилось, независимо от того, каким был темп движений. В тот момент я мог бы onjkqr|q, что теперь понимаю, о чем говорил Альберт Филимонович, требуя от нас на тренировках максимальной текучести. 

В том, что он делал, присутствовало также некоторое "что-то еще"... Я чувствовал, что сами по себе движения и позы имеют значение лишь как средство, инструмент, с помощью которого он взаимодействовал с этим "чем-то". Вероятнее всего, реальную ценность для него представляло только это "что-то еще" - оно было тем самым главным, ради чего, собственно, все и делалось. Но именно этого "чего-то" я не воспринмал, тщательно защитившись от него своим фильтром-сеткой, отсекавшим все, что могло иметь хотя бы какое-то отношение к сфере жизненной силы этого человека. 

Однако через некоторое время я все же начал чувствовать, как окружающее пространство наполняется чем-то плотным, упругим и могущественным, но это пространство было не моим, оно существовало само по себе, и я тщательно сдерживал его напор, выделяя из мощного потока только зрительное восприятие движений физического тела. Я знал, что, стоит мне хотя бы чуточку приоткрыть сетчатую дверцу своего фильтра, и меня сметет ураган неизвестной мне безумной силы. Это внушало мне суеверный ужас. Первым моим побуждением, едва я его увидел, было - немедленно уйти, спуститься вниз и там затаиться. Однако он проделывал со своим телом вещи настолько невероятные, что я был не в силах оторвать взгляд. 

Тем не менее в конце концов мне пришлось это сделать. Давление потока чего-то неопределимого, исходившего от него, сделалось настолько огромным, что я понял - еще чуть-чуть, и моя защита не выдержит. Она трещала по всем шва и готова была вот-вот разлететься в мелкие клочья. Кроме того, я уже все равно почти ничего не видел, потому что поток этого "чего-то" с чудовищной силой давил мне на глаза и заставлял кровь молотообразно колотиться в висках, отчего все вокруг потемнело и покрылось пульсирующими искрами, мечущимися в сетке кровеносных сосудов глазной сетчатки. 

Сжав в зубах хлястик брезентового чехла наполненной пресной водой фляги, я мигом скатился по веревке вниз и прыгнул в море. Давление в глазах и буквально раскалывавшие голову пульсации крови в висках исчезли. Я выбрался из воды, улегся на теплый камень и подумал: - Надо же, засмотрелся на этого типа и не заметил, как перегрелся. Надо бы в тень лечь... Но почему-то остался лежать на солнце. 

На следующий день рано утром он отправился в поселок за овощами. Вернувшись поздно вечером уже в полной темноте, он подошел ко мне и задал совершенно неожиданный вопрос: - У тебя приемник есть? - Радио что ли? - Да. - Ну есть... - сказал я. 

Я всегда на всякий случай возил с собой маленький японский приемничек, но стралася его не слушать - после того, как, сидя летним вечером у палатки и поймав новости Би-Би-Си на английском языке, наткнулся на сообщение о гибели "Адмирала Нахимова". - Дай на несколько дней. - Зачем? - Слушать, зачем еще? - Зачем слушать? - Да там в Москве неувязка вышла... 

Я насторожился: - Какая такая неувязка? - Да так... Несколько уродов решили переворот устроить... Гэ-КэЧэ-Пэ называются. Государственный Комитет по Чрезвычайному Положению. - Так они уже его объявили? - Кого? - Чрезвычайное положение... - Ну да, а то как же... И танки на улицах. Все, как положено... 

У меня неприятно засосало под ложечкой. Теперь домой поди доберись, если что-то серьезное начнется. Шутка ли - через полстраны... Да и вообще, приход к власти реакции никогда ничем приятным не заканчивается. А эти еще к тому же начали прямо с чрезвычайного положения. Вот вам и перестройка... Только-только вздохнули посвободнее. 

Видимо, все это было написано у меня на физиономии, потому что он сказал: - Да ты не дрейфь, ничего не будет. - В смысле? - Ненадолго это. Дней на пять - это максимум... А так, вероятнее всего - три. И закончится почти без крови... - Ты-то откуда знаешь? - Знаю... Догадываюсь... 

Тоже мне, пророк-ясновидец... - Ну так ты даешь приемник? А то ведь, если не дашь - то, глядишь, и затянется петрушка, и так легко отделаться не удастся. Я почувствовал, что он улыбается в темноте. - А причем здесь мой приемник? - Притом... Расскажу, когда все закончится... 

Шизик... Но приемник я ему все-таки дал, а сам забрался нервничать в палатку, настроившись на бессонную ночь в раздумьях о судьбах страны, семьи и т.п. Раздумья, однако, не удались, поскольку минут через пятнадцать я отключился и спокойно проспал до утра, чем, проснувшись, был весьма "удивлен и даже удручен". Как же так - там такое твориться, а мне, вроде бы, начхать?.. 

Я выбрался из палатки в сверкавшее росой и клубившееся мягким голубоватым туманом дивное утро. Внутри выложенного белыми камнями круга лежал покрытый каплями влаги рюкзак. 

Похоже, он так и не ложился спать... 

Весь день я провел в напряженном одиночестве. Вернее, мне хотелось, чтобы оно было напряженным, но в действительности я чувствовал, что мне на все наплевать. Было даже немного стыдно. 

В тот день он так и не появился, и на следующее утро его рюкзак по-прежнему лежал в центре круга из булыжников. 

Он выбрел откуда-то из степи поздно вечером. Мне было слышно, как он, волоча ноги, подошел к своему рюкзаку, вышвырнул его из круга и тяжело рухнул на землю. Я спросилсквозь стенку палатки: - Эй, у тебя там все нормально? - Все о'кей. Спи... - ответил он, и в голосе его прозвучала жуткая усталость, смешанная с нечеловеческой печалью. По моей qohme пробежали мурашки. - А в Москве - что? - осторожно поинтересовался я. - Я же сказал - все о'кей... Попытка переворота предотвращена, коммунистическая империя закончилась... - Как это? - Так... Махина рухнула и рассыпалась за пару дней... - Уже рассыпалась? И много людей погибло под обломками поверженного монстра? - Шутки шутишь?.. По официальным сообщениям - трое. - Трое?! - Пока трое... Но все еще впереди. Это уже не мое дело, но приятного будет мало... Как при падении любой империи - начнутся распри, освободительные движения в колониях, политические игрища между вчерашними союзниками с артиллерийскими перебранками по поводу власти в центре, войны мафиозных кланов за распределение сфер влияния, партизанский терроризм... Ну, и все такое прочее... Коммунистическое наследие, отсутствие экономической и правовой культуры. Даи с культурой вообще - напряженка... И, конечно же, славянский дух. Страшная штука... Хотя, конечно, на случай войны радикальная. А война - она война и есть... Всегда - кто кого съест. Вся жизнь здесь - сплошная война... И короткие промежутки мира - только передышки для рождения нового поколения солдат... На это время война делается подспудной. Но прекратиться она не может никогда. Стремление к прочному миру - залог преманентности войны... Спи. Я очень сильно устал. 

Увидев его утром, я чуть было не пришел в ужас, но потом вспомнил, что мне нет до него дела. Тем не менее зрелище, представшее передо мной, когда он подошел к моему очагу, было не из приятных. Сквозь бронзовый загар, покрывавший его лицо, проступала синюшно-мертвенная бледность, под глазами красовались темно-коричневые отеки, кожавыглядела сморщенной и сухой, а слой подкожного жира уменьшился раза в четыре. За два дня тело его постарело, как минимум, лет на двадцать. До того момента я был уверен, что ему не больше двадцати двух, но теперь видел перед собой человека, который на вид был раза в два старше меня. В глазах же его засела невероятная усталость, смешанная с безысходной потусторонней тоской. Это были глаза даже не столетнего, а, по меньшей мере, трехсотлетнего старца. - Боже, что это с тобой? - спросил я. - А что со мной? Все нормально... - Все нормально? Да ты на труп похож!.. - Это пройдет... День-два - и я снова буду в форме. Расход энергии большой вышел... - А что ты делал? - Да, в общем-то, ничего. Радио в степи слушал... - Что, двое суток подряд? - Да... Батарейки придется заменить. - Черт с ними, с батарейками... - Хочешь, я объясню тебе все? Я ведь обещал... Теперь уже можно. 

Он задал этот вопрос как-то вяло, и по безразличному тону я понял, что его объяснение ничем особенным мне не грозит, что это будет просто обыкновенный устный текст - без пугавшего меня "силового наполнения", и не исключено, что текст этот может оказаться весьма интересным... Даже его многозначительное "теперь уже можно" не вызвалово мне никакой реакции. Ну, шизик, ну и wrn?.. Поэтому я ответил: - Валяй, если у тебя есть силы на болтовню. А я тем временем гречки сварю... И чай сделаю. Тебе определенноимеет смысл как следует подкрепиться... - Ты прав, чай только заваривай зеленый, - согласился он и задумался. - А у меня другого нет - закончился вчера, только зеленый остался, и то немного, как-то очень лихо мы с тобой весь мой запас приговорили, - сказал я. 

Помолчав несколько минут, видимо, прикидывая, достаточно ли у него сил для того, чтобы начать и закончить свой рассказ, он заговорил: - Когда-то давно, еще до того, как я вспомнил многие вещи, связанные с предыдущими воплощениями... - А ты вспомнил? - перебил я. - Вспомнил. А ты разве время от времени не вспоминаешь? 

Я промолчал, чувствуя, что разговор направляется в скользкое русло. - Вспоминаешь... - сказал он, выдержав паузу. - Просто ты не всегда уверен в том, что это - воспоминания, иногда они похожи на непонятные наводки, возникающие из подсознания в режиме текущего времени. Или на сновидения, которые наплывают откуда-то из-за состояния сна... По крайней мере, так тебе хочется их трактовать. Что совершенно естественно и вполне понятно: иначе жизнь становится очень уж сложной - приходится контролировать себя каждое мгновение, так как знаешь, что все всегда и везде учитывается... Но на самом деле ты ведь чувствуешь, что есть что... И мог бы давно уже в этом себе признаться, и заключить, наконец, мир с самим собой... Здесь нет ничего более труднодостижимого, чем мир с самим собой... Впрочем, у тебя еще все впереди, ты только, пожалуйста, не перебивай меня сейчас. Я уже понял, что совершил ошибку, и, что лучше попридержать язык за зубами, позволив ему выговориться, даже если он будет нести откровенный бред. - Так вот, много лет назад мне очень не нравилось то, как я жил... - А сейчас - очень нравится... - я не смог удержаться от язвительного замечания. - Я же попросил... - Виноват... - И я никак не мог понять - что же именно мне не нравится... Сначала я думал, что это - одиночество, и что любовь решит все мои проблемы. 

Он немного помолчал. - Но любовь пришла и ничего не изменила. Или почти ничего... По крайней мере, главное осталось в прежнем состоянии - мне ужасно не нравилось то, как я жил. И я понимал, что ничего не могу изменить, что мне нет места в этой стране, которой правят старперы, и в которой все начинает безнадежно гнить, едва зародившись. Иногда чувство неудовлетворенности делалось настолько нестерпимым, что я буквально сходил с ума от тоски. В такие дни я делался совершенно несносным и отправлялся бродить по пивным, чтобы развеяться и ненароком не сделать чего-нибудь непоправимого... - А как же твои занятия - ну, то, что ты сейчас делаешь в качестве тренировки?Они не помогали? - Я тогда ни о чем таком понятия не имел. Плаванием занимался, потом - подводным плаванием... Для восьмидесяти процентов тех, кто слоняется по здешнимприбрежным степям, все начиналось с учебнотренировочных сборов и подводных экспедиций... - А отвлечься не пытался? Ну, там заняться чем-нибудь... интеллектуальным?.. -Ну что ты ерунду говоришь? Какие могут быть вообще занятия, когда тоска? Разве что бухать... Вот этим я время от времени и занимался, ощущая все возраставшую бесперспективность и бессмысленность своего пребывания в этом мире. Впрочем, я ведь не один такой был. Все наше поколение выросло в состоянии устойчивой безысходности. Сам знаешь, каково оно было тогда в этой стране... Потом у меня начал болеть живот, и я перестал выпивать... Тем более, что выпивка не спасала, а просто ненадолго приглушалатоску, загоняла ее куда-то вглубь и прятала под слоем ленивого отупения. А когда отупение рассеивалось, тоска брала свое, делаясь еще острее и безысходнее... Воспользовавшись паузой, я встал и отошел в степь, чтобы справить нужду. Когда я вернулся к очагу, он продолжил: - А потом я сошел с ума. Я бросил на него вопросительный взгляд. - А что? - сказал он. - Многие сходят с ума. Просто мало кто отдает себе в этом отчет. Поэтому в большинстве своем утратившие рассудок так и остаются просто сумасшедшими - социально неадекватными индивидами... "Сойти с ума" - не просто фигуральное выражение... Эта формулировка очень точно определяет сущность того, что происходит при помешателстве... Сойти с ума... Сместиться... Сдвинуться... Или поехать крышей... Чувствуешь?.. Мир - интерференционная картина, бесконечное поле многомерных вибраций.Мы не воспринимаем их все, мы живем в очень узкой полосе частот. Вибрационные характеристики нашего восприятия вырезают из картины мира диапазон минимально необходимой для выживания ширины. Что поделаешь - люди вынуждены экономить энергию... Когда полоса нашего восприятия по каким-то причинам смещается, мы начинаем воспринимать аспекты мира, которые недоступны окружающим. Человек со смещенным восприятием живет в другой реальности. Образы существующих в ней странных вещей причудливо переплетаются в его сознании с привычными картинками, присущими усредненному восприятию реальности, в которой живет подавляющее большинство обычных человеческихсуществ. В то же время часть обычной реальности ускользает от его восприятия из-за смещения последнего, ведь восприятие - своего рода фильтр. Все, что находится за пределами его полосы пропускания, остается вне сферы активного внимания и не может быть воспринято. Восприятие каждого человека индивидуально. По краям диапазона всегда имеются разночтения. Но в целом усредненная картина мира, воспринимаемая подавляющим большинством обычных человеческих существ, примерно одна и та же. И шансы в общем-то примерно равноценны, что уравнивает вероятность выживания. Когда смещение диапазона восприятия превышает некоторую критическую величину, часть обычной картины мира оказывается за его пределами, и человек становится отчасти социално неадекватным. Это и называют сумасшествием. Крайне редко восприятие аспектов параллельной реальности компенсирует недостаточность обычной картины мира, в большинстве же случаев шансы сошедшего с ума в борьбе за выживание среди людей существенно уменьшаются. Попытки снизить порог чувствительности с помощью лекарств, как правило, ни к чему не приводят. Человек теряет способность воспринимать mena{wm{e аспекты параллельной реальности, но в этом мире его восприятие так и остается ущербным... - Каков же выход? - Расширение восприятия. А для этого необходима энергия. Очень много энергии. Случайно накопить такое ее количество невозможно. Поэтому человек должен действовать осознано и целенаправленно. И в первую очередь необходимо понять, что он сошел с ума, и разобраться в том, куда именно он с него сошел. То есть, уяснить для себя, каков характер смещения восприятия и что необходимо для того, чтобы компенсировать недостающие части диапазона. И если ему удастся вернуть себе адекватность "здешнего" восприятия без потери его расширенности, он победил. Ибо в таком случае он развивает в себе способность осознанно использовать алгоритм целенаправленного расширения восприятия для постижения собственного бытия в других реальностях и обретения фактического контроля над сверхчеловеческими силами, которыми он там обладает. Это - великое достижение, но самостоятельно его не совершить. Нужна помощь других существ - тех, что обитают в параллельных реальностях. Или же людей, которые уже расширили свое восприятие и обрели в этих реальностях осознанное бытие. Мир бесконечно милостив, поэтому помощь со стороны либо тех, либо других непременно предоставляется каждому, кто по каким-то причинам пересекает грань другой реальности и бросает взгляд на тамошнее бытие. А как он воспользуется предоставленной помощью, и удастся ли ему преодолеть барьер энергетической недостаточности - это уже зависит только от него. Мир абсолютно безжалостен, ибо слишком сильно заинтересован в максимальной эффективности эволюционного процесса, и потому в нем всегда побеждает сильнейший. Коэффициент выживания на этом пути - не более одной сотой, а коэффициент безусловной победы - в сто, а то и в тысячу раз меньше. 

До того, как он заговорил о сверхчеловеческих силах и существах из параллельных реальностей, все было нормально. Я молча слушал его, наблюдая за тем, как огонь лижет дно котелка с кашей. Но едва он коснулся всей этой белиберды, как мне тут же вдруг вспомнились экстрасенсы, контактеры, агни-йоги и другие убогие, с которыми мне доводилось встречаться у Альберта Филимоновича, и которых тот при первых же проявлениях подобного рода в большинстве случаев мгновенно выпроваживал из зала, строго-настрого запрещая появляться впредь под какими бы то ни было предлогами. - Я не понимаю, о чем вы говорите, вероятнее всего, вы попали не по адресу, - говорил Альберт Филмонович. - Мы просто тренируемся - для того, чтобы уметь драться на ринге. У нас тут бокс - самый обычный спорт. Боюсь, вам здесь делать нечего... Вспомнив это, я скептически засопел и сделал вид, что меня вдруг охватил приступ озабоченности судьбой каши. Он, видимо, все понял, и сказал: - Так, я, кажется, несколько отклонился от темы. Хочу еще только сказать, что на осознанном помешательстве построена одна из самых эффективных, но и самых опасных психоэнергетических технологий. - Чего-чего?.. - Ты намеренно сходишь с ума и начинаешь целенаправленно накапливать энергию. И ждешь, пока твой смещенный диапазон восприятия расширится и снова захватит всю обычную человеческую полосу. А затем продолжаешь его расширять, захватывая все новые и новые слои бесконечной реальности интегрального Мира... - Ты намекаешь на то, что тогда сошел с ума намеренно? - Нет... Я просто говорю, что такое возможно... А тогда моя крыша просто неконтролируемо поползла, и если бы не помощь ЭТОГО, ну, в общем, одного существа, я бы наверное, окончательно свихнулся. 

Я подумал, что последнее "бы" в его утверждении явно ни к чему, а вслух спросил: - И куда это, интересно, поползла твоя крыша? - В сторону ненависти. Я озверел, я возненавидел страну, в которой не мог быть самим собой, вернее, не столько страну, сколько тех, кто делал ее такой. Эта ненависть буквально сжигала меня, она не отступала ни на мгновение в течение двадцати четырех часов в сутки, она пожирала меня, я начал катастрофически терять вес, я постоянно был голодным и озверевшим, и оттого принялсяобъедаться. Именно поэтому у меня теперь такой толстый слой подкожного жира. Когда все прошло, привычка много есть осталась. Чтобы справиться с ней, мне потребовалось несколько лет. Впрочем, сейчас я не жалуюсь, мне так даже больше нравится, чем раньше, когда я был совсем худым - кости, мышцы и кожа. Но это - сейчас... А в то время я все больше и больше тощал. Я не задавался вопросом, куда девается энергия, я только ненавидел и ел, ел и ненавидел. Неизвестно, чем бы это закончилось, но в один прекрасный день мое подталкиваемое безысходной яростью восприятие сдвинулось настолько, что я стал видеть энергию эмоций, и я самым натуральным образом увидел свою ненависть... Увидел и ужаснулся. - Чего? Того, что она тебя пожирала? - Нет. Того, ДЛЯ ЧЕГО ОНА МЕНЯ ПОЖИРАЛА. Того, на что была направлена вся ее энергия. - Ну, и на что же она была направлена? - Погоди, позволь мне, пожалуйста, изложить все по-порядку, попросил он и, сделав паузу, продолжил: - Как-то вечером я сидел за своим письменным столом и, откинувшись на спинку стула, смотрел в потолок. - Плодотворное занятие, - заметил я. - Особенно для того, кто пожираем ненавистью... Он искоса взглянул на меня, улыбнулся и сказал: - Относительно плодотворности созерцания потолка ты попал в самую точку. Я вообще имею обыкновение довольно часто предаваться этому занятию. Дело в том, что в свое время мне довелось прочесть довольно много книг, но потом я разочаровался в чтении. В книгах всегда присутствует сонмище букв, они складываются в обилие слов, и, даже если ты владеешь искусством читать между строк, ты все равно прочтешь лишь то, что там написано. Слова содержат в себе написанное в строках. На междустрочные же промежутки остается совсем немного - то, чего в строках нет. В любом случае и то, и другое оказывается ограниченным. Чем больше в книге слов, тем меньше она содержит между строк, тем она назидательнее, и тем в большей степени ограничивает свободу читающего. Я говорю не о количестве слов в книге вообще, а об их плотности наединицу выраженной мысли, образа, идеи или эмоции. Общее количество слов может быть вполне приличным - ведь бывают книги, содержащие в себе уйму информации. Или силы. Хотя в большинстве случаев наибольшей силой обладают белые стихи в несколько строк и старинные книжки в десяток-другой страниц. Нет, это вовсе не значит, что я принципиальный противник чтения. От чтения книг на каком-то этапе все равно никуда не уйдешь. Я хотел только сказать, что смотреть в потолок иногда бывает плодотворнее,чем в книгу, ибо на его белой поверхности всегда написано все. Нужно только уметь увидеть. И opedb`phrek|mn освоить технику извлечения информации как из традиционных, так и из совершенно неожиданных источников... А к тому времени, о котором я тебе рассказываю, моя крыша уже успела совершить путешествие изрядной параллельно-пространственной протяженности, и тупое созерцание потолка сделалось для меня основным алгоритмом добычи новой информации. Из имеющихся в мире людей обычных ее источников - даже самых сверхсовременных и изощренных - принципиально невозможно почерпнуть что-либо новое. Все уже где-то когда-то в каком-то виде было... В то же время вряд ли я поделюсь с тобой откровением, сказав, что любому радикальному открытию в какой бы то ни было области неизменно в том или ином виде предшествует этап созерцания потолка. Только с него можно почерпнуть информацию, до того в мире людей не циркулировавшую. Он замолчал, чтобы взять протянутую ему миску каши, поставил ее на камень и сходил к своему рюкзаку за ложкой. Вернувшись, он уселся на землю лицом к морю и продолжил: - И вот, глядя в потолок и по привычке продолжая ненавидеть засевшую в Кремлегильдию старых жирных маразматиков и дебильный орден, шестьдесят с лишним лет сидевший на шее страны, я вдруг явственно увидел свою ненависть. Тонким упругим языком черного пламени она вырывалась из грудной клетки - как раз на уровне сердца - и устремлялась куда-то вдаль, зловеще трепеща и извиваясь подобно змееобразной стреле. Я попытался отследить направление, но сделать это было невозможно, поскольку в том пространстве, где обитала эта змеестрела, такой вещи, как направление, не существовало вообще. Зато мне стало ясно, где заканчивается язык черного пламени ненависти. Отточенным кристально твердым сверкающим острием он вонзался в жизненное пространство тех, кто составлял самую верхушку пирамиды государственной власти, и то, что он делал с этими людьми, трудно было назвать даже просто разрушением. Сила черного пламени изживала их и их потомков до черт знает какого колена, не оставляя им никакой надежды на сколько-нибудь более-менее нормальную человеческую жизнь в течение ближайших полутора тысяч лет. Я не знаю, какова была причина столь неуемной и всесокрушающе яростной ненависти, ведь лично мне эти люди были незнакомы. В каком-то из довольно давних воплощений я обучил того, кто разрушил и уничтожил Великий Орден, во главе которого стояли маги одного из древнейших и самых могущественных кланов этой планеты... Они убили того человека, что само по себе не имело бы значения, если бы при этом они изрядно не подпортили ему карму на несколько жизней вперед... А за такие вещи нужно платить той же монетой... Он вдруг замолчал, внимательно взглянул на меня и улыбнулся. - Возможно, - продолжил он, - эти люди имели какое-то отношение к той давней истории, я не знаю... А может быть, какая-то сила просто использовала мою волю как инструмент... Я не знаю этого даже сейчас. Тогда же мне стало страшно. Я мгновенно вспомнил все слухи об экстрасенсах, парапсихологах и прочих нетрадиционных лекарях... и не только лекарях, много и другого было... в Комитете, в частности... "Вычислят, как пить дать - вычислят... подумал я. - И тогда мне будет ой как нехорошо. И всем моим тоже... Вот черт, неприятность-то какая..." Он сделал паузу. Наверное, чтобы перевести дух. Или для нагнетения драматизма. Я ел кашу. - И тут появился ЭТОТ... Я не видел ЕГО. Я вообще никогда не видел ЕГО, хотя много раз общался с НИМ после. Онвсегда является, bngmhj` в окружающем пространстве как некое присутствие чего-то. Но я сразу же почувствовал, что могу задавать вопросы - мысленно и это что-то будет мне отвечать. По крайней мере, оно может ответить, если захочет. Вернее, ОН. "Не бойся, никто тебя не вычислит," - заявил ОН, едва проявившись. "Почему?" - спросил я. "Туда, где действует твоя сила, осознанно не добирается никто из них," - ответил ОН. "Из кого - из них?" - поинтересовался я. "Это не имеет значения. Вообще никто из смертных туда не добирается." "А из бессмертных?" - я не знал, почему у меня вырвался этот вопрос, поскольку ни о бессмертных, ни о бессмертии не имел в то время никакого понятия. И ОН на него не ответил. Он простонапросто растворился. Я перестал чувствовать его концентрированное присутствие, хотя ощущение того, что ОН все время следит за мной, помогает мне и меня ведет, не исчезало после этого ни на мгновение. Он замолчал. Воспользовавшись паузой, я налил ему чай. Он взял кружку, отпил глоток и продолжил: - Я решил, что окончательно поехал крышей... "И был, судя по всему, недалек от истины," - подумал я, но промолчал. - Но я успокоился, - сказал он, сделав вид, что не заметил моей мысли. - Я просто плюнул на все, решил - пусть идет, как идет - и продолжал жить, как жил... А через несколько дней главный отдал концы... Потом был другой - с рыбьим взглядом. Этот начал наводить порядки... Меня это просто-напросто взбесило. И он долго не протянул. Потом был третий - этот тоже очень быстро сошел на нет, так как не отвечал сложившейся на тот момент, так сказать, энергетической ситуации. Ну, а последний затеял перестройку, и это было именно то, что нужно. Справиться с управлением он заведомо не мог, однако для того, чтобы развалить империю, его определенно было вполне достаточно. Я не знал, к чему все идет, но однажды почувствовал свободу от ненависти. И это был такой кайф! Мне стало все равно. Вроде бы даже забрезжили какие-то перспективы, но теперь мне было на них наплевать. ЭТОТ вел меня, складывая жизненную ситуацию так, что в нужные моменты я встречался с нужными книгами и людьми, и учился каждое мгновение своей жизни... Он замолчал. - А дальше - что? - спросил я, подозревая, что должно быть продолжение. - Дальше? Дальше - ничего... До самого того дня, когда я накануне отправился за овощами. - Но это - пять лет... - Да. Пять лет спокойной жизни. И каждый день узнаешь что-то новенькое... Разве не кайф? - А что случилось в тот день, когда ты пошел в поселок? - Я узнал о путче. А по пути сюда мне явился ЭТОТ и сообщил, что созрела решающая ситуация, что я должен снова включить свою силу и для этого мне надлежит взять у тебя приемник и просто внимательно следить за событиями. - А откуда ОН знал, что у меня есть приемник? - Не говори глупостей, ОН знает все... - Ну и... - А дальше ты все знаешь. - И что теперь? - Теперь мне предстоит измениться. Сегодня ночью ОН пришел и сказал: "Ну, вот и все, МЫ забираем тебя отсюда. Ты сделал то, что lnc. В дальнейшем твоя сила больше не понадобится. И даже может оказаться вредной." "Но почему?!" - спросил я, - "ведь мне всего лишь тридцать, еще жить да жить!.." "Ты не можешь просто жить, ты привык действовать, и с помощью силы своих эмоций действуешь в очень высоких и тонких сферах. А там любое действие накладывает отпечаток на все, что происходит с этой планетой. Ты универсальное орудие разрушения. Ты был послан в этот мир специально для того, чтобы разрушать и уничтожать. И делал это мастерски, хотя и не вполне отдавал себе отчет в том, насколько глобальные изменения происходили в мире людей по твоей воле. Сегодня этап разрушения закончился. Пришло время созидания, и ты оказался не у дел. Ты совершенно бесполезен, ибо не способен создать ничего, кроме однозначно разрушительных в общечеловеческом масштабе эмоций и сил. Поэтому лучше всего будет, если ты уйдешь. Тринадцатое место свободно, и оно ждет тебя вот уже три тысячи лет. МЫ считаем, что ты более чем достаточно потусовался в мире людей, и вполне мог бы вернуться к НАМ," - так сказал ОН. Мне стало ясно, что ОН не шутит, и меня вот-вот уберут. Я испугался. Настолько, что даже не спросил, о каком таком тринадцатом месте он говорил, и каким образом я могу занять его среди НИХ. Перед моим мысленным взором мгновенно пронеслись отломившийся под ногами камень на кромке обрыва, отказавшие перед поворотом на мост тормоза полупустого междугороднего автобуса... Банальный приступ аппендицита в конце концов... ОНИ найдут способ обойти любые мои предосторожности - в этом я не сомневался. Но если Я - один из НИХ, то разве Я - не ОНИ? Разве Я не имею права решать сам за себя? И я сказал ЕМУ: "Я не хочу уходить. Мне нужно остаться, у Меня есть еще здесь свои собственные планы." Хотя планов никаких не было и нет, просто не хочется умирать. ОН понял это, ведь ЕМУ известно все. Я почувствовал, как он улыбался, когда говорил мне: "Ну что ж, Я знал, что Ты это скажешь. Хорошо. Ты можешь остаться. Пока... МЫ даем тебе три года. За это время Ты должен полностью измениться и научиться творить то, что созидает, а не разрушает. Запомни этот день. Через три года наступит последний срок. Если Ты сумеешь изменить качество своей силы - Ты останешься жить и покинешь эту страну, чтобы действовать там, гдеТвоя сила будет нужнее. Ибо здесь до истинного созидания дело дойдет не очень скоро, и с Твоим могуществом в ближайшие несколько лет делать Тебе в этой стране будетпросто-напросто нечего. Возможно, впоследствии Ты вернешься, поскольку центральным изменениям нынешней эпохи перелома предстоит возникнуть именно отсюда. Ты можешь и не возвращаться сюда, если за отведенные тебе три года успеешь оставить кого-нибудь вместо себя - это возможно, хотя и маловероятно: Ты слишком ленив для того, чтобы действовать настолько эффективно. Однако если Ты не справишься и так и останешься идеальным разрушителем - тогда не обессудь, по истечении трех лет МЫ вынуждены будем убрать Тебя из мира воплощенных... Даже если Ты не захочешь занять свое место среди нас, тебе будет чем заняться - другие цивилизации в других мирах тоже нуждаются в своем Разрушителе, и некоторые из них давно уже заслужили право Его получить." Он встал, молча подошел к обрыву и соскользнул по веревке вниз. Тогда я воспринял это как театральный жест, призванный усугубить драматизм его рассказа. И мне стало его даже немного жаль. Насколько все-таки странная штука - жизнь. Шиза косит, не жалея... Даже такой, казалось бы, сильный человек может оказаться в плену болезненных фантазий... Я спустился к воде. Он сидел на краю каменной плиты и смотрел на bnds. - Ты не поверил мне... - сказал он. - Почему не поверил? Поверил... В то, что некоторые из твоих субъективных галлюцинаций по времени и направленности совпадают с ходом определенных объективных исторических событий. Но если ты отправишься в какую-нибудь психоневрологическую лечебницу и там поговоришь с пациентами, тебе еще похлеще лапшу на уши навешают... Одних экстрасенсов там - знаешь сколько... Из них каждый второй Мессия, а каждый третий - сам Господь Бог. Я уж не говорю про секты разные - там вообще одни сплошные спасители человечества... Кстати, а ты к психиатру не обращался? У меня в Киеве знакомый профессор есть. Приезжай, ежели чего... Он как раз шизофрениками занимается. У тебя ведь даже такой явный симптом, как резкое неадекватное старение тела - налицо... - Господь Бог? Каждый из нас - Господь Бог. И Спаситель - тоже каждый... Все дело - в восприятии.. Я же объяснил тебе энергетическую сущность помешательства... - Ну, это - твоя трактовка... Каждый невменяемый имеет свою интерпретацию того, что с ним происходит. - Ушел в глухую защиту... - как бы ни к кому не обращаясь, произнес он, прежде, чем надолго замолчать. - Что ты имеешь в виду? - спросил я, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь, и от того, что я это понимал, мне было несколько не по себе. 

Он не ответил и до следующего утра не произнес ни слова. Я решил, что он обиделся - такая реакция была бы нормальной для шизофреника. Настораживало меня лишь то, что тяжести, повисающей в пространстве, где кто-то затаил обиду, я не ощущал. И временами допускал мысль, что он, возможно, просто экономит энергию. Однако тут же этой мысли пугался и мгновенно ее от себя отгонял, ибо приняв ее, вынужден был бы принять и все остальное, а делать это мне почему-то совсем не хотелось. 

Наутро меня разбудил самолет. Такое случалось и раньше здешние пустынные места идеально подходят для тренировочных полетов сверхзвуковых перехватчиков и штурмовиков. Однакодля "диких" отдыхающих вроде меня это их свойство порою превращалось в сущее наказание. И дело было даже не в звуковом барьере, его самолеты переходили на больших высотах, и производимый при этом грохот достигал барабанных перепонок тех, кто находился на земле, будучи уже значительно ослабленным. Ужаснее всего были высший пилотаж и отработка захода на наземную цель. В особенности тогда, когда у летчика хватало чувства юмора для того, чтобы выбрать в качестве наземной цели отдельно стоящую палатку. Например, мою, так как она всегда стояла отдельно... Но человек ко всему привыкает. И за десять лет я привык к тому, что время от времени приходится мириться с раскалывающим небо грохотом, который повсюду сопровождает тебя в течение нескольких часов два-три раза в неделю. 

Я выбрался из палатки. Он сидел внутри своего каменного круга, до пояса высунувшись из спального мешка, и следил за тем, как самолет делает над морем крутой вираж и устремляется к нам. Я стоял позади него и тоже наблюдал за самолетом. Когда летчик, видимо, решил, что прицелился уже достаточно хорошо, самолет взвился вверх. Двигатель дико взревел. Кажется, это называется "включить форсаж". - Вот зараза, не дал доспать, - пробормотал он и повернулся ко lme. Я остолбенел. Ему опять было двадцать два. От вчерашней жуткой изношенности тела не осталось и следа. И глаза его снова мерцали холодной сталью осеннего неба. - Ну ты даешь... - вот и все, что я сумел из себя выдавить. - Я же говорил тебе - просто расход энергии оказался слишком большим... А теперь - все опять в норме. За ночь поднакачался... Вот зараза... - последние его слова относились к самолету, который, завершив петлю Нестерова, снова заходил на наземную цель, то есть на мою палатку. - Можно палатку свернуть, - сказал я. - Он тогда полетит в когонибудь другого прицеливаться. - Да нет, зачем? Хамство следует пресекать на корню... - Интересно, каким это образом? У него - вон махина какая... Мимо пролетает - и то жутко становится. Даже представить страшно, каково оно бывает, когда этакая дура на тебя прет, из пушек и пулеметов палит да к тому же еще и ракетами плюется... А ты говоришь - пресекать... Смешно слушать. 

Ничего не сказав, он выбрался из спального мешка и, отойдя метров на тридцать в степь, справил малую нужду. Потом вернулся, задумчиво посмотрел на самолет, совершавший очередной заход, и, перекрикивая рев двигателя, сказал: - У него очень много слабых мест. Вся машина напичкана электроникой, без которой не обойтись... И управляетэтой, как ты говоришь, махиной обыкновенный человек. И электроника, и человек объекты в высшей степени уязвимые, если знаешь, с какой стороны к ним подступиться... - Уязвимые-то оно, конечно, уязвимые, однако как ты можешь их сейчас уязвить? Так, чтобы он убрался на базу... - На базу? А зачем - на базу? Пресекать - так пресекать! Хотя люди и техника - это довольно сложно... Тренироваться лучше всего на погоде... Способность целенаправлено воздействовать на погоду это, так сказать, базовый уровень искусства дистанционных волевых манипуляций. Люди и их творения защищены интеллектом. Однако мы сейчас эту защиту попытаемся пробить... 

Он встал и сделал несколько движений, подобных тем, которые выполнял, когда я чуть было не свалился с обрыва. Потом сел рядом со мной и молча уставился в землю. И тут что-то изменилось в пространстве. Сначала я не сообразил было, что именно, а потом понял - рев двигателей прекратился. Самолет в это мгновение находился в самой верхней точке петли Нестерова. 

В состоянии мгновенно охватившего меня оцепенения я смотрел, как над морем раскрылся парашют, и как самолет, еще немного пролетев в тишине, рухнул в степи на вершину холма примерно в полутора километрах от нас. Я увидел взрыв и через несколько секунд услышал его грохот. - Вот так. И все живы, - произнес он, и, заметив, что я собрался отправиться к упавшему самолету, добавил: - Не нужно туда ходить. Перед тем, как катапультироваться, он наверняка сообщил на базу. И минут через десять здесь будет вертолет - за черным ящиком прилетят. Так что лучше тебе там не околачиваться. Российские военные - народ непредсказуемый. А "СУ", который упал - объект секретный. Просидишь остаток отпуска в каталажке... Выяснение личности и все такое прочее, неприятностей не оберешься. И потом, чего ты там не видел - груды искареженного обгоревшегометалла? Зачем она тебе? Почему-то я счел его не очень-то веские доводы убедительными и к самолету не пошел... 

Мне даже в голову не пришло спросить его о моральной стороне события, свидетелем которого я только что стал. Это может показаться странным - как-никак, этакую матценность завалил ни за что, ни про что, только ради того, чтобы показать, кто в доме хозяин... Но мне очень хотелось считать происшедшее простым совпадением. А если так, то о какой моральной стороне может вообще идти речь? То же, что он тешил себя иллюзией обладания способностью влиять на ход неподвластных человеческой воле событий, было его собственным делом. И я не считал себя достаточно компетентным в психиатрии, чтобы в это дело вмешиваться. 

С другой стороны, я не мог хотя бы самым краем своего рассудка не признать необычной точности соответствия случайного совпадения предварительно сформулированному намерению... И потому мне не удавалось полностью отбросить возможность наличия некоторой связи между его намерением "пресечь хамство" и внезапной поломкой, которая оказалась настолько серьезной, что заставила летчика заглушить двигатель и катапультироваться... Если же такая связь действительно существовала, то, по моему ощущению, речь шла об уровне игры, на котором даже человеческая жизнь - всего лишь фишка, и если она мешает более могущественной фигуре сделать ход пусть ради простого удовлетворения минутной прихоти - фишка эта может быть запросто убрана с поля. Достаточно лишь развести несколько раз руками и посидеть пару секунд, молча уставившись в землю... "Выживает сильнейший". Ну, а такие вещи, как матценности и деньги, исчисляемые миллионами и даже миллиардами долларов, в этой игре - не более чем мусор, не заслуживающий вообще никакого внимания... Я старался не думать о том, что, несмотря на всю невероятность такого предположения, именно оно может оказаться единственно верным, но все равно мне было не по себе. Нет, мне было просто страшно... Я вдруг почувствовал, как из стройной управляемой объективными законами распределения случайных событий саморегулирующейся системы причин и следствий мир вдруг начал неумолимо превращаться в арену бесстрастных игрищ неких сверхчеловеческих монстров, для которых все мы - бедные и богатые, могущественные и убогие, сильные и слабые, больные и здоровые, честные и плуты - всего лишь просто обыкновенные люди, жалкие и мелочные марионетки, лишенные собственной воли невзрачные пешки, с головой погруженные в омут страстей и прихотей, продиктованных волей кого-то другого - того, кто некоторым непостижимым образом узурпировал право распоряжаться нашей судьбой ради своих собственных игр и сражений, оставаясь при этом в тени или скрываясь под маской ничем не примечательного одного из нас... 

Завтракали мы в полном молчании. Я упорно старался не верить в то, что между этим человеком и падением самолета была какая-то связь, однако закопченные останки могучей боевой машины навязчиво дымились на вершине холма, то и дело притягивая взгляд... 

Прилетел вертолет. Сначала он спустился к морю и подобрал летчика, потом приземлился на вершине холма рядом с обломками. Из вертолета вышли люди. Часа три они что-то делали там, потом сели в вертолет и улетели. Пока все это происходило, я загорал и купался внизу, время от времени поднимаясь к палатке, чтобы осмотреться и чего-нибудь не упустить. Он сначала тоже сидел внизу, а потом поднялся наверх и там остался. Когда я в очередной раз вскарабкался на обрыв, то увидел, что вертолета на вершинехолма sfe нет, а он стоит рядом с полностью собранным рюкзаком и смотрит на меня отсутствующим взглядом. 

-НУ, ВОТ И ВСЕ, - произнес он, с лукавой усмешкой проведя рукой по сверкающей в лучах солнца свежевыбритой голове. - На этот раз... Словно электрический разряд прошел по моему телу. - ДА ТЫ РАССЛАБЬСЯ, - сказал он, - сегодня я просто ухожу. - Надеюсь, мы с тобой больше не встретимся? - преодолевая сопротивление непонятно отчего возникшего в горле игольчатого кома, выдавил из себя я. - И совершенно напрасно... Нам некуда деться друг от друга. И потом, все мы еще когда-нибудь встретимся. Вечность - она на то и вечность, чтобы можно было все успеть... Чтобы тот, кто намерен успеть, мог это сделать... 

"Вот дятел", - подумал я, а вслух произнес: - Вечность - вечностью, однако я очень рассчитываю на то, что с тобой мне встретится больше не доведется, и наше общение на этом закончится раз и навсегда. По крайней мере, здесь... - И сейчас? - лукаво улыбнулся он. - Не знаю... Но, похоже, ВСЕ ЕЩЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ... Ладно, мне пора. 

С сомнением взглянув на его бритую голову, я спросил: - Куда ты пойдешь в самую жару? Он молча махнул рукой на юг. - Псих... Подождал бы до вечера. - Для того, чтобы измениться, потребуется энергия... 

Тяжелая форма, ничего не скажешь... Он ведь полностью верит в то, что говорит... И в то, что самолет завалил - тоже... Интересно, все-таки: внешне - человек, как человек, нуглаза чуть не так блестят, а на поверку оказывается, что живет совсем в другом мире... Я чувствовал, что почти окончательно пришел в себя после инцидента с самолетом. - ...так что мне как раз нужен огонь. Много огня. И потому сейчас - самое время. Пока... - с этими словами он забросил на плечи рюкзак, повернулся и зашагал прочь сквозь горячий степной ветер и сухой золотистый посвист ковыль-травы. - Эй, постой, - крикнул я вдогонку, - как хоть звать-то тебя? - Да ты ведь знаешь... Поройся в памяти... - не останавливаясь, бросил он через плечо. 

Шизик - он шизик и есть, что с него возьмешь?.. Ну, хорошо хоть уходит... 

И я расслабился. Сетка-фильтр была больше не нужна, я с наслаждением содрал ее со своего восприятия. Вот тут-то он меня и поймал. Быстро повернувшись всем телом, он поднял правую руку и взмахнул ею, словно нанося медленный удар ладонью сквозь разделявшие нас двадцать метров воздуха. Серединой лба я ощутил мягкий толчок, который просочился сквозь череп в самую середину головы и оттуда распространился по всему телу обволакивающим изнутри потоком текучих вибраций. Он повернулся и снова зашагал прочь. Я стоял и смотрел ему вслед. Внутри у меня было тихо-тихо. 

Он шел, и на бритой голове его в такт мощным упругим шагам вспыхивали солнечные зайчики. Я чувствовал, что не в силах отвести взгляд. Нечто гипнотизирующее было в безмолвном созерцании ритмичного сверкания его блестящего черепа. Onqreoemmn вспышки слились в постоянное устойчивое сияние, и я увидел, что его голову окружает яркий прозрачный ореол жемчужносеребристого света, в котором текуче пульсировали золотые и радужные блики. Потом что-то вдруг перевернулось в моем восприятии, словно отворилась некая потайная дверь, и в сознание хлынул поток видений. Степь, небо, солнце - все разом исчезло. 

В предрассветных сумерках я видел только камни на дне глубокого ущелья, слышал, как ревет рядом река, и затылком ощущал злобную радость узкоглазых, твердо уверенных в том, что уж теперьто мне от них не уйти. 

Я упорно продвигался вперед, и серые камни прыгали у меня перед глазами. Мне не хотелось верить в то, что это - конец, и даже когда, обогнув скалу, я обнаружил тупик, ощущение безнадежности не возникло. Остановиться и сражаться с ними, стоя спиной к скале? Нет, это не выход. Они слишком хорошо знакомы с моими мечами и не станут приближаться, несмотря на то, что их никак не меньше трех десятков. Они попросту расстреляют меня из луков. И я принялся взбираться вверх по отвесной стене ущелья, прекрасно отдавая себе отчет в том, что вряд ли до появления варваров успею подняться достаточно высоко, чтобы оказаться вне пределов досягаемости их стрел. 

Пальцы немеют, но я карабкаюсь, время от времени вытирая о рубаху сочащуюся из-под изломанных ногтей кровь - чтобы руки не так сильно скользили по влажным от росы камням... 

Сейчас они появятся из-за поворота и превратят меня в ежа на спине моей достаточно места для дюжины-другой тяжелых боевых стрел с кремниевыми наконечниками. Два меча в ножнах крест-накрест не в счет - всего лишь узкие полоски стали. 

Я уже слышу тяжелое дыхание и приближающийся топот... Нора... Вход в пещеру... Кажется, повезло... Они боятся духов глубинной тьмы и далеко внутрь земли не полезут ни зачто... 

Я протиснулся в узкий лаз, скатился куда-то вниз и оказался в кромешной темноте. Отсидеться, а потом вернуться в ущелье? Зачем? Война проиграна, все мои люди погибли,последняя крепость в низовых землях пала, в ущелье - полным полно узкоглазых. Все равно мне там не выжить... Перспектива же героической гибели "последнего из..." меня вовсе не прельщала. Во-первых, красоту этого подвига больше некому оценить - варвары не в счет, во-вторых, я, кажется, еще не все успел в этой жизни даже из того, что хотелось бы успеть, ну, и в-третьих, теперь мне почему-то казалось, что это просто глупо. Ведь даже если я, прежде чем погибнуть, отправлю к предкам десяток-другой врагов, это уже все равно ничего не изменит... 

Если пещера промыта водой, а похоже, что это именно так, то она должна иметь выходы наверху - на плоскогорье. Вероятнее всего, там нет никого, кроме диких зверей. Плоскогорье огромно, кто знает, куда можно по нему добраться? Ведь должны же где-то быть другие страны, другие народы. Другие войны, в конце концов... Гденибудь за горными хребтами на юго-западе, например... Не может быть, чтобы больше нигде не было войн. А где война, там всегда нужны воины... 

И я двинулся вглубь скалы - прочь от входа, прочь от старой жизни, исчерпавшей себя для меня раз и навсегда в этой последней погоне. Сколько шансов остаться в живых втемных каменных k`ahphmr`u? Один против тысячи? Против десяти тысяч? Но один - он все-таки есть! Не может не быть... Ведь вряд ли я могу умереть... Я не верю в то, что могу умереть... Что-то во мне знает: я не могу, не умею умереть... 

Я полз, шел, ощупью пробираясь вдоль стен. Мне казалось, что ходы ветвятся, сходятся, расслаиваются. Медленно и очень осторожно, прощупывая каждую пядь пути перед собой, я продвигался - куда?.. Залы и туннели, узкие лазы, озера, колодцы и осыпающиеся под ногами козырьки над бездонными расщелинами... Время утратило значение, тьма, оглушающее безмолвие и предельное напряжение внимания вытеснили из сознания все мысли. Я действовал почти по инерции. Мне стало все равно. Я просто двигал руками и ногами, ощупывал путь, перемещал тело в пространстве. Я понимал, что смерть караулит меня на каждом шагу, но в то же время знал, что не могу умереть. И я шел, не давая контролю ослабнуть ни на мгновение. Что будет в конце пути? У меня не было свободной энергии на мысли об этом. Вся моя сила была сконцентрирована в кончиках пальцев и во взгляде, устремленном в кромешное никуда... 

Когда впереди забрезжил свет, я уже ничего не мог сказать о времени. Несколько часов, дней, недель?.. Напряжение воли и внимания стерло всякие границы, безмолвие и тьма сместили все точки отсчета. 

Прищурившись, я вышел из пещеры и шагнул в яркий солнечный день. Световой шок заставил меня мгновенно зажмуриться и закрыть глаза руками. 

Я стоял с закрытыми глазами и ждал. Чего? - Медленно убери руки, - услышал я мужской голос. Сам не зная почему, я подчинился. - А теперь очень-очень медленно открывай глаза. Не бойся, ты не ослепнешь, хотя другому в твоем положении понадобилось бы несколько дней на то, чтобы привыкнуть к свету. И снова я последовал указанию говорившего. 

Сначала была дикая давящая боль и нестерпимый белый свет. Потом окружающее начало проступать сквозь мерцающую кровавосеребристую пелену. Я увидел, что нахожусь на плоскогорье. Выход из пещеры был у меня за спиной. Прямо передо мной стоял рослый мужчина. На вид ему было лет тридцать. Бронзовая кожа, слегка раскосые стального цвета глаза, тонкий прямой нос, плотно сжатые губы, резкий подбородок, широкие скулы, чисто выбритая голова. Я не видел, во что он одет, потому что на нем был широкий грубый плащ, шафранного цвета в довольно отдаленном, судя по всему, прошлом. Из-за правого плеча торчала длинная - примерно в локоть рукоять огромного меча. - Здравствуй, - произнес он. - Я ждал тебя здесь все время, пока ты бродил во тьме... - Меня? Но мы незнакомы... 

Я с удивлением обнаружил, что мои слова зависают где-то в тоненькой пленке слоя сформулированных мыслей на поверхности охватившего все мое существо неподвижного безмолвия. - Как сказать... - улыбнулся он и принялся напевать какую-то странную тягучую и в то же время очень ритмичную мелодию, onj`whb` головой в такт пению. По блестящей поверхности бритого черепа забегали солнечные зайчики. Постепенно они слились в непрерывное свечение, и я увидел, что его голова окружена жемчужносеребристым сиянием, в котором текуче пульсируют золотые и радужные блики. - Меня зовут Зы Фэн Чу, - сообщил он, на несколько секунд прервав пение. 

Мастер Чу - "одинокая птица" - таинственный маг и великий воин... О нем в низовых землях ходили самые невероятные слухи. Говорили, что бескрайние дикие равнины на плоскогорье - его страна, и что соваться туда без приглашения в высшей степени неосмотрительно. Этому человеку приписывали способности столь фантастические, что я был уверен: все это - выдумки суеверных невежд, и никакого Мастера Чу в природе не существует. Я всегда верил только в ясность рассудка, крепость рук и силу оружия. И вот - пожалуйста: Мастер Чу собственной персоной. Я почувствовал, как напряженное ожидание сворачивается в моем теле в тугую пружину... - ДА ТЫ РАССЛАБЬСЯ, я - такой же человек, как все, - сказал он. - И настроен по отношению к тебе вполне благодушно. Даже, я бы сказал, дружественно... Идем. Я молчал, не двигаясь с места. - Идем, - повторил он, - ты не можешь остаться здесь. Ты ушел оттуда, но пока что никуда не пришел. ВСЕ ЕЩЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ... Ты перешагнул через безмолвие, а это - больше, чем даже смерть. Теперь ты - совсем другой, и тебе никогда не удастся вернуться к тому, кем ты был. Никто не возвращается. Говорю тебе - расслабься, все нормально... Просто ты еще не знаешь, кто ты теперь... Он повернулся и зашагал прочь. 

Я стоял и смотрел ему вслед до тех пор, пока сияние, окружавшее его голову, не скрылось за холмом, на вершине которого желтый столб дыма дрожал в знойном мареве над черными обломками упавшего самолета. 

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ 

"Чувствуете? Здесь даже воздух - другой..." 

А.Тарковский "СТАЛКЕР" 

"Сигарета в руках, чай - на столе, эта схема проста. И больше 

нет ничего, все находится в нас..." 

В.Цой 

Во второй половине дня на небо медленно наползла черная туча, и пошел теплый тяжелый дождь. Я спрятался от него внизу - под нависавшими над плитой камнями белого обрыва. Большие капли отвесно падали в гладкое неподвижное море, и его поверхность покрылась дрожащей сеткой испещренных мгновенным жемчугом серых кругов. Потоки дождевой воды смывали с обрывов глину и мел. Длинные языки цветной мути вытянулись далеко в море и, причудливо извиваясь, медленно поползли на север вдоль берега, гонимые едва заметным течением. 

Когда дождь закончился, я, то и дело срываясь и зависая без опоры на мокрой веревке, взобрался наверх. Обломки самолета больше не дымились. 

Следующее утро снова было солнечным. Я высушил палатку и melmncn подмокшие вещи, собрал рюкзак и двинулся в свой обычный путь по побережью. 

После того, как ушел Мастер Чу, все шло своим чередом, и ничего особенного со мной больше не приключилось. Через месяц я вернулся в Киев, а потом наступила осень, и жизнь вновь потекла своим чередом - дела в институте и в бассейне, тренировки в зале у Альберта Филимоновича, бытовые мелочи и неурядицы, маленькие радости семейной жизни, редкие склоки, транспортная толчея в часы пик... Дети росли, жена ходила на работу... Одним словом, все, как всегда. 

Я так и не смог окончательно определиться в своем отношении к Мастеру Чу. Он явно что-то со мной сделал, я ощущал в себе очень тонкие неуловимые изменения, но не понимал, что именно они затрагивают в моем существе. Отголоски их я встречал в своих снах, время от времени нечто вдруг прорывалось сквозь пелену нормального восприятияво время тренировок, вызывая в сознании потоки странных образов, иногда в транспорте в голову вдруг начинали лезть стихи и видения непонятных геометрических картин, чего раньше со мной не случалось. Однако, пока все это никак не влияло на мою повседневную жизнь, я решил не акцентировать внимание на новых аспектах восприятия, так как все равно не знал, что с ними делать. Встретиться же с Мастером Чу раньше, чем следующим летом, у меня не было никакой возможности, ибо я не имел ни малейшего понятия о том, кто он в этой жизни, где живет, ни даже о том, как его здесь зовут. 

Постепенно я вспомнил многое о той далекой жизни, видения из которой он вызвал во мне в тот день, когда упал самолет. Мне даже удалось не только в точности восстановить в памяти форму двух одинаковых мечей, которыми пользовался я, и огромного меча, принадлежавшего Мастеру Чу, но и вспомнить многие приемы работы с этими видами оружия. Я вспомнил смерть Мастера Чу и свою собственную гибель. Несколько лет мы с ним скитались по диким бескрайним равнинам плоскогорья. Я вроде бы помнил, что он чему-то учил меня, но чему именно - этого я вспомнить так и не сумел. Потом мы отправились на юг - к большим хребтам, пересекли их и стали наемными воинами одного из горныхвластителей. Кажется, Мастер Чу говорил, что фактическая война - необходимый этап тренировки или что-то в этом роде, точно я тоже не помню. Еще он говорил, что подобного рода занятие позволяет воину достойно уйти, выбрав подходящий момент. И он погиб, пронзенный стрелой в одном из сражений бесконечной и на редкость дурацкой междоусобной свары. 

Со временем туманные образы и отрывочные видения выстроились в более-менее стройный ряд. В нем нашли свое место и многие из моих детских снов, которые всю жизнь манили меня чем-то заключенным в них НАСТОЯЩИМ, но которых я до этого боялся, так как не мог понять, откуда они приходят. Долгий путь на Восток и путешествие на Запад в конце концов составили хронологически связную последовательность, и в одну из ночей я увидел, как сверкнул надо мной меч Великого Магистра. Он освободил меня от той затянувшейся жизни в одиночестве. Хотя сам Магистр полагал, что мстит мне за то, что я, отказавшийся от войны с оружием в руках, с помощью только лишь слов лишил его практически неограниченной власти, необратимо разрушив один из самых могущественных орденов и уничтожив почти всю силу древнего клана магов, бывшего сердцевиной этой тайной организации. 

Потом были еще и еще жизни, и каждая из них каким-то непостижимым образом сводила меня с Мастером Чу, и мы шли с ним бок о бок, переходя из века в век, из страны в страну, с континента на континент. Со временем я настолько привык созерцать сны о прошлом и будущем, что к весне Мастер Чу, которого я видел всего-то в течение нескольких дней, стал для меня самым близким после жены и детей человеком в этой жизни на этой земле. С Томой моей женой - все тоже оказалось не так просто, но это - отдельная история, не менее древняя и захватывающая, чем история моих взаимоотношений с Мастером Чу. 

А в начале марта то, что подспудно накапливалось в сознании, вдруг оформилось в странный всплеск неизвестной Силы, вихрем закружившейся вокруг. Она разом избавила меня от многих препятствий в этой жизни, буквально в считанные недели устранив из сферы моего существования нескольких человек, которые создавали для меня некоторые неудобства. Один попал в автокатастрофу, другому прострелили легкое, третий вывалился из чердачного окна, когда ремонтировал телеантенну, четвертый... Я пытался убедить себя, что все это - случайные стечения обстоятельств, и что я тут вовсе даже ни при чем, но это очень плохо у меня получалось... 

Как-то в четверг я попытался задать несколько связанных со всем этим вопросов Альберту Филимоновичу. Он странно взглянул на меня, но ничего не ответил. А в очередное воскресенье попросил остаться в зале после тренировки. - Почему ты об этом спрашивал? - спросил он, имея в виду вопросы, которые я задавал ему в четверг. - С тобой что-то происходит, и ты не знаешь - что? Будучи более не в силах носить все в себе, я принялся быстро и довольно сбивчиво рассказывать ему о своей летней встрече с Мастером Чу. Альберт Филимонович слушал очень внимательно. Я был несказанно удивлен тем, что он ни разу меня не перебил, и даже столь характерная для него ироничная усмешка не появилась на его лице ни в одном из эпизодов моего рассказа. Более того, чем дальше я рассказывал, тем задумчивее делался его взгляд. Когда я закончил, Альберт Филимонович неожиданно произнес: - И все-таки, Миша, ты - дятел... - Чего это?.. - Так нелепо прохлопать ушами единственного в мире человека, который способен тебе помочь... Ей-Богу, только ты на такое способен!.. - Ну почему - прохлопать?! Последнее лето, что ли? Он там каждый год околачивается... Ну, этим летом сглупил - следующим наверстаю...- Ничего ты не наверстаешь... Он тоже всего лишь человек, и для него трамваи по улицам ходят, машины ездят и самолеты не всегда долетают до места назначения точно так же, как и для всех остальных. И потом, здесь никогда ничего нельзя наверстать. То, что упущено, упущено раз и навсегда... - Вы хотите сказать, что я потерял то время, в течение которого он жил в моей бухте? - Нет. Такой вещи, как потерянное время, здесь тоже не существует. Все, что происходит в этом мире, происходит именно тогда и так, когда и как должно происходить. Так, как не может не происходить... - Тогда я вообще ничего не понимаю. Потерять время невозможно, но и наверстать упущенное - тоже... - Несколько минут назад ты сам рассказывал, как он отзывался о логике, по законам которой устроена игра, именуемая жизнью... С точки зрения формальной логики - логики рассудка - реальная логика жизни абсурдна, ибо в ней нет такой парадигмы взаимного исключения, как "или да, или нет"... Есть только "и да, и нет"... Или "ни да, ни нет"... А еще - "ни да, ни нет, потому что и да, и нет"... Ты не можешь потерять время, ибо каждое мгновение, которое ты, как тебе кажется, теряешь, каким-то образом изменяет твое сознание, подготавливая его к предстоящим ему в дальнейшем шагам... Однако, пытаясь наверстать упущенное, ты осуществляешь совсем другие действия... Даже если они абсолютно идентичны тем, которые ты мог совершить раньше, но не совершил, они - другие... В других условиях, в другом времени... В другом состоянии твоего сознания... 

Он помолчал немного, а потом задумчиво произнес: - В другом состоянии сознания - вот главное отличие... В каждое последующее мгновение нашей жизни мы - другие и потому не можем сделать то, что сделали бы минутой раньше. Так что в этот раз ты все-таки прохлопал ушами свой шанс... - Но я думал, что он - шизик! - Ну что ты врешь? Теперь-то - зачем? А даже если в этом вополощении он - шизик, то что? - Но ведь вы сами, ну, когда экстрасенс какой-нибудь там приходит, или раджа-йог из Фастова, ну, в общем, вы же... Вы же их посылаете... э-э, туда... - Во-первых, посылаю не всех, а только тех, кто безнадежен... Таких, правда, среди подобного рода публики - подавляющее большинство, однакоэто - совсем другое дело... Ведь за тем человеком - как ты сказал - Мастером Чу? - за ним реально стоит Сила! Я не видел его ни разу, только вот сейчас от тебя услышал, но и то почувствовал!.. Это - НАСТОЯЩЕЕ!.. НАСТОЯЩЕЕ встречается крайне редко, согласен, но когда ОНО попадается тебе на пути просто-напросто глупо от НЕГО отворачиваться... - Но не всегда ведь удается распознать НАСТОЯЩЕЕ... - Не ври. НАСТОЯЩЕЕ очевидно. Оно несет в себе Силу, и это невозможно не почувствовать... В большинстве своем при встрече с НАСТОЯЩИМ обычные люди пугаются и делают вид, что не узнали ЕГО. Потому твоя реакция была совершенно естественной. Для того, чтобы суметь впустить в свою жизнь Силу, человек должен быть сильным сам. С другой стороны, жизнь без осознания Силы - это еще не жизнь, а только возможность начать жить. Помнишь, у Цоя: "Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть?" Даже не жить, а всего лишь быть... Большинство людей так никогда и не решается воспользоваться своим шансом... Это - нормально: естественный отбор. Но тот, кто намерен быть сильным, должен быть НАСТОЯЩИМ, иметь внутри некоторый стержень, сердцевину самого главного, на которую нанизаны все составляющие его существа. И того, в ком это есть, ты узнаешь всегда с первого взгляда... - На лбу у него, что ли, написано? - Не на лбу - в глазах... - То есть? - У большинства из насглаза плоские, словно нарисованные гуашью на картонке. Мы прячемся за своими глазами. А у этих - они прозрачные, сквозь них видна немыслимая глубина. Глаза того, кто есть Сила, как бы светятся собственным светом... Вернее, того, кто знает, что он - Сила... Ибо в действительности Сила - это каждый из нас... Большинство просто предпочитает об этом не знать... Но }rn уже вопрос свободы выбора. А ты - дятел... - Ничего я не дятел, я просто обыкновенный человек. - Все - обыкновенные люди. И твой Мастер Чу - тоже...Но дело в том, что Сила - одна из составляющих человеческой обыкновенности... Единственная, которая может иметь хоть какое-то значение... И если осознание Силы вошло в твою жизнь, ты не можешь отворачиваться от того, КТО ты есть. Попытавшись это сделать, ты неминуемо погибнешь... Хороший ты или плохой, темный или светлый не имеет значения, ибо все это - частные нюансы иллюзии отделенности. Ты - Сила, вот что главное. А для того, чтобы с таким собою совладать, тебе необходимо ЗНАНИЕ. И тот человек, которого ты встретил летом среди скал и пустынных холмов единственный, кто может тебя научить... Альберт Филимонович вдруг умолк. - Нет, не научить... - продолжил он через несколько секунд, в течение которых хранил напряженное молчание, неподвижно уставившись в крашеные доски пола. - Он может помочь тебе добыть из глубин темной - то есть недоступной твоему собственному восприятию - части твоего существа то ЗНАНИЕ, которое в ней скрыто. Которое там уже есть... Которое находится там всегда... - Но почему - единственный? Разве вы не... - Я не могу... Только он. Потому что, в силу тысячелетиями складывавшихся обстоятельств, ни ты, ни он не обладаете отдельным ЗНАНИЕМ. Оно у вас ОДНО. И только вместе вы можете в полной мере добыть его, уложить в рабочей части сознания, развернуть и сделать активным. Лишь после того, как это будет сделано, каждый из вас сможет увидеть, чего недостает именно ему, и решить, в каком направлении двигаться дальше... Ты нужен ему настолько же, насколько он - тебе... Не имеет значения, кто кого будет учить... Это - не более чем алгоритм совместной работы... Но работа эта может быть только совместной... 

И я понял, что летом должен во что бы то ни стало отыскать Мастера Чу среди белых скал на краю раскаленной южным солнцем пустынной холмистой степи. Я знал, что непременно найду его там. Если только успею туда попасть, ибо однажды возникшее в моей жизни ЭТО неуловимым ударом вдруг полностью изменило характер моего восприятия, поменяв местами явь и сновидение... 

Было воскресенье - самый трудный для меня день: три тренировки подряд, две в бассейне в качестве тренера, и одна - в зале у Альберта Филимоновича. Поэтому я не пошел домой сразу, а решил немного послоняться по мартовским улицам. Иногда бывает занятно понаблюдать за тем, как в серо-оранжевом с голубизной в тенях мареве монотонно копошится издерганный неурядицами долгой зимы отравленный радиоактивным катаклизмом огромный полусонный древний город. 

Я вышел на улицу, перешел через дорогу и не торопясь побрел мимо церкви сквозь тесное междузаборное пространство закоулка, некруто всползавшего на густо утыканный частным сектором бугор. 

Наверху был пустырь с лестницей, оттуда открывался изумительно эффектный вид на автостанцию посреди широченной площади, ветвящиеся рельсы Киева-товарного, серую громаду железнодорожного вокзала и бурые дырявые градирни старой привокзальной ТЭЦ. Все это были как бы узлы композиции, заплеванной множеством мелких деталей, среди которых выделялись маячившие в некотором отдалении грязновато-белесые бетонные столбы жилых домов на Соломенке, ступеньки старого города на холмах за fekegmni дорогой, прямо внизу под пустырем - кварталы похожих на курятники частных трущоб на изъеденном оврагами склоне Байковой горы, и раскинувшаяся вокруг промзона. Она обильно дышала на сотоподобные уступчатые дворы испарениями и испражнениями технологических процессов даже во второй половине выходного дня. Еще в этой воскресной композиции присутствовали приглушенный транспортный гул на проспекте внизу справа, стук колес и гудки локомотивов под мостом, по которому, озабоченно подвывая, торопились проскочить светофор облупленные троллейбусы, и НЕЧТО громадное, прозрачное, неуловимое и пронзительно НАСТОЯЩЕЕ. Из немыслимых далей Бесконечности ОНО подступало со всех сторон, повсюду проникало и заполняло собою самую глубинно-сущностную нутрь всего, и все было словно вплавлено в НЕГО, пронизано ИМ и с НИМ перемешано. Это НЕЧТО пульсировало в пространстве величественно, медленно, мягко и вместе с тем как-то угрожающе, и оттого вписанная в это пространство картина мира делалась целостной и беспощадно точной. НЕЧТО содержало в себе и являло собою смысл, сущность и истинное значение всей огромной кутерьмы с ее трубами, дымами и градирнями, кислыми серыми клочьями ноздреватого снега, набухающими почками, холодными рельсами, черными поездами, обвисшей колючей проволокой над бетонным заводским забором, визгом бледных раскормленных дешевой вермишелью и радиоактивной картошкой дебильноватых детей возле мусоросборника и буро-зеленого рифленого гаража во дворе рабочего общежития... Опасного вида юноши матерно сидели вареными задницами на газетах, постеленных поверх толстой ржавой трубы, и вяло млели от плано-пьяноватого безделья... И было еще колоссальное сонное множество кого-то и чего-то, и было сквозьоблачное Солнце, и оно пронзало белыми косыми лучами призрачное НЕЧТО и равнодушно ласкало невыразительным мартовским теплом всех нас - загнавших себя в какой-то немыслимый угол, где нет ничего, кроме накопившихся за тысячи лет гигантских куч нашего собственного дерьма и бездарной суеты, которую мы по странному недоразумению привыкли называть жизнью... 

И вдруг я остро ощутил, насколько основательно все мы были, есть и будем здесь... 

Мы можем сколько угодно обставлять себя и пичкать своих детей разноцветной вылизанной пластмассой, можем, наоборот, скрываться в горах, лесах и прочих дебрях, можем прятаться за благовидными предлогами решения архисложных философских, научных или эстетических задач, можем делать безумные деньги тысячами разных способов илине делать их вовсе и, виня в своих страданиях всех и вся, прозябать в нищете, но все это копошение, топтание, бухтение, бубнение и черт еще знает что соотносится с истинным ДВИЖЕНИЕМ примерно так же, как шевеление волос на голове ветром соотносится с процессом их роста. Это подобно волнам на поверхности океана невозмутимо могучего и непостижимо загадочного в своей противоречивости безысходной войны и абсолютной гармонии законов и правил, не допускающих никаких исключений. В то же время волосы, лишенные доступа свежего воздуха, неминуемо начинают выпадать, а волны на поверхности океана есть не что иное, как индикация в режиме текущего времени множества явлений и процессов, которыми формируются глобальные течения, и, таким образом, оказываются фундаментальные воздействия на законы и правила, по которым живет и пульсирует океан. И кто сумеет разобраться, где здесь курица, а где - яйцо? 

Неожиданно понимание простого факта молнией пронзило все мое qsyeqrbn: в этих кучах дерьма, в мутном хламе нашей повседневности, в тщетности попыток избежать расплатыза глупость, мерзость и свинство кого-то другого где-то далеко или рядом, сейчас или давно - кого-то, о существовании которого вне или внутри нас мы сплошь и рядом не имеем ни малейшего понятия, в бездарной манере нашего коллективного или, если хотите, стадного прозябания - не проклятие наше, но благословение... Предварительное благословение как потенциальная возможность... Ведь во всем том, что мы обреченно зовем жизнью, и что, независимо от интенсивности наших тщетных попыток расписать его лубочными колерами западного комфорта или позы "назад к природе", остается неизменно неприглядным на цвет, запах и вкус, скрыт наш единственный шанс вырваться из фатального угла. Да и сам угол - не более чем тренировочный антураж, заставляющий нас предпринимать попытки. Однако выход - вовсе не там, где в силу привычки ограничивать себя условно приемлемым склонно искать его подавляющее большинство одних из нас, сгребая дерьмо в огромные кучи и подминая их под себя в безрезультатных потугахприподняться над головами ближних и бросить хотя бы один-единственный взгляд "туда". Безрезультатных - потому что в самый-самый тот заветный миг, когда все уже вроде бы сложилось как нельзя лучше, и можно, привстав на цыпочки, оторвать, наконец-то, взгляд от въевшегося за десятилетия в душу дерьма и поднять голову, куча начинает расползаться и растекаться, потому как вокруг - тысячи и тысячи таких же безжалостно гребущих... И счастливчик медленно съезжает или смачно шлепается обратно в вонючие камуфляжные цвета, чтобы в который раз начать все сначала. 

Я почувствовал - очень явственно и однозначно - что выход из этого придуманного нами для себя угла есть, причем находится он всегда здесь и сейчас, но раскрывается внутрь каждого из нас и ведет в некое качественно иное состояние пространства. МЫ ВСЕГДА И ВЕЗДЕ НОСИМ С СОБОЮ СВОЙ ШАНС И МОЖЕМ РЕАЛИЗОВАТЬ ЕГО В ЛЮБОЕ МГНОВЕНИЕ. Для этого нам достаточно лишь осознать свою самую непосредственную причастность к тому огромному призрачному НЕЧТО, которое, собственно, и составляет основу всех форм, и кроме которого, в общем-то, ничего и нет, и материя которого столь бесконечно разнообразна и тонка в пределе, что никакими органами чувств, кроме неизмеримой глубины чего-то главного в нашем существе, что само по себе тождественно этому НЕЧТО, мы не в состоянии воспринять и ощутить то, что не может быть ни названо, ни описано, ни определено, но что является единственным доподлинно реальным фактом Бытия, единственной изначально и окончательно непреложной Истиной. И путь к Ней существует, он всегда с нами, всегда в нас, здесь и сейчас, в этом мире, который каждым поворотом коллизий своего существования предлагает нам вполне однозначные подсказки... 


Страница 2 из 11:  Назад   1  [2]  3   4   5   6   7   8   9   10   11   Вперед 

Авторам Читателям Контакты