Главная
Каталог книг
medic800

Оглавление
А.Сидерский - Третье открытие силы
Юрий Андреев - Три кита здоровья
Владимир Шахиджанян - 1001 вопрос про ЭТО
Энциклопедия сексуальности человека
Бенджамин Спок - Ребенок и уход за ним
Майкл Оппенхейм - Энциклопедия мужского здоровья
Фоули Дениз и Нечас Эйлин - Энциклопедия женского здоровья
С. С. Самищенко - Судебная медицина
Рим Ахмедов. Растения – твои друзья и недруги
В.Ф. Тулянкин, Т.И. Тулянкина - Домашний Доктор
Клафлин Эдвард - Домашний доктор для детей (Советы американских врачей)
Карнейц - Йога для Запада
Джеймс Тайлер Кент - Лекции по гомеопатической MATERIA MEDICA
Андреев Ю.А - Мужчина и Женщина
Елисеев О М - Справочник по оказанию скорой и неотложной помощи
Марина Крымова - Баня лечит
Цзиньсян Чжао - Китайский цигун - стиль 'Парящий журавль'
Светлана Ильина - жизнь в любви
Носаль Михаил и Иван - Лекарственные растения и способы их применения в народе
Дильман В М - Большие биологические часы
Пляжная диета
Джордж Вандеман - ВАША СЕМЬЯ И ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ
Силли Марла, Эли Линн - Летающая домохозяйка: Телесный хлам
Эджсон Вики&Марбер - Йен Целительная диета
Наоми Морияма, Уильям Дойл - Японки не стареют и не толстеют
Иванова К - Принципы и сущность гомеопатического метода лечения
Джиллиан Райли - Ешь меньше. Прекрати переедать
Лиз Бурбо - Слушайте свое тело, вашего лучшего друга на Земле
Брегг Поль - Чудо голодания
Аллен Карр - Легкий способ бросить курить
Шубин Андрей - Сексуальные игры
Сатпрем - Мать, Солнечная тропа
Ферейдун Батмангхелидж - Вы не больны, у вас жажда
Йог Рамачарака - Хатха-Йога
Сантэм Ар - Методические материалы йоги

— Нечем чем! — и жалобный крик: — Нечем чем! Нечем чем! Как же так. Господи?! 

Он вскочил, лицо его было искажено. Натягивая брюки, он рванулся в прихожую. Не помня себя, почти ничего не понимая, я встала и оперлась о стол. В этот момент в дверь коротко и быстро несколько раз позвонил Егор: это был его условный сигнал, так он сообщал, что явился и хочет, чтобы я ему открыла сама. Я стояла, не имея сил ни двинуться, ни что-либо произнести. Щелкнул замок: Егор вошел в прихожую. Молнией сверкнула мысль: там этот… с ножом! 

— Егорушка! — опрометью метнулась я за дверь… В коридоре на полу, скрючившись, сидел Николай, на его ногах уже были сапоги, он сидел недвижно около своего ножа. Над «гостем» в позе вопроса стоял Егор, глаза его, обращенные вниз, были холодны. Я уже однажды видела их такими, когда мы столкнулись с юным курящим в трамвае хамом. Что сделал тогда Егор, я не успела заметить, но бьющегося в спазмах и испускающего пену на полу его увидали все дотоле безмолвные пассажиры, и нам пришлось поспешно сойти прочь под их истерический лай… 

— Милицию привлекаем? — спокойно спросил у меня Егор. — Нет! Нет! Нет! — вихрем пролетела мысль о последствиях новой встречи с милицией для этого бедолаги с ножом! 

Николай вскочил на ноги: 

— Зачем мне жить? Зачем мне жить? — лицо его было искривлено, из горла вырывались клокочущие звуки. Вдруг он с треском разорвал на груди рубаху и заточкой стал резать-полосовать себя по голому телу, хрипя: — Зачем жить? Зачем мне жить?! — он бросил нож на пол и согнулся, прикрывая ладонями сразу набухшие кровавые полосы на груди и животе. Я охнула, а Егор спокойно снял льняную скатерку со столика в прихожей, развел его руки и наложил ткань на раны. 

Потом он засунул болтающийся конец скатерти ему в брюки и за плечи вывел на площадку в парадную: 

— Вот твой мешок, матрос, а вот и бушлатик. Натягивай и топай. Все. Полный дембель. — Его же перевязать надо, раны дезинфицировать! — . вскричала я, кидаясь к ним. — А это уже его проблемы, — жестко возразил Егор — Топай, топай, красавец, курс зюйд-вест! 

Не поднимая глаз, Николай влез в подставленный Егором ватник, взял рюкзак за одну лямку и пошел. Егор захлопнул дверь и дважды со щелчком повернул замок. Слезы принялись душить меня, я зарыдала в голос, прислонясь к косяку. Егор приобнял меня за плечи: 

— Кто таков? Он обидел тебя? — Женишок прежних лет. Несостоявшийся. Отсидел. Пришел права предъявлять. — Меня колотило у него на груди. Я говорила отрывисто, то замолкая, то подвывая странным, не своим голосом. Детонька моя, ну не расстраивайся ты так из-за этого жениха. Пришел и ушел. А ты у меня вот какая редкостная: не из-за каждой тетки мужики харакири себе норовят устроить! Я заревела просто в голос: — Он хотел… Он ножом мог и тебя, и меня!.. — Ну, пойдем-пойдем, моя деточка, умоем рожицу, успокоимся и приготовимся с тобой к новым приключениям. — К каким еще новым приключениям? — слезы снова брызнули у меня, как плотину прорвало. — Хватит с меня, хватит! Я хочу жить тихо, спокойно, чтобы никто больше нам не мешал, в нашу жизнь не вмешивался! — Да и я хочу, но уж такая ты историческая женщина что без историй не можешь. 

О, Боже, насколько же он оказался прав!.. Но на этот раз беда пришла не из внешнего мира, а из недр моего собственного потрясенного, и страшнее ее мне трудно даже что-либо представить: Егор ушел от меня. 

Из-за меня. 

Я до сей поры жила и не могла нарадоваться тому, как складно наладились добрые отношения у Егора с Ольгой и Максимом. Конечно, дело было в том, что он их не воспитывал, он просто жил с ними, как с равными собеседниками, как с соратниками по общему семейному делу. Они были для него хоть маленькими, но людьми. Сердце мое пело и ликовало, когда они с Оленькой, к примеру, наводили порядок в ее кукольном царстве («Сама-то подумай своей головою, как же Марианка сможет в гости к Мишке пройти через завализ этих тарелок? Значит, надо эти тарелки убрать куда-то. Согласна? А вот куда, давай помаракуем вместе. Нужен специальный буфет? Нужен! Зови Максима, будем мастеритьс ним буфет…») 

Конечно, я несколько удивилась, когда однажды увидала в углу детской комнаты сваленные ящики и бухты с канатами: неплохо было бы и со мной посоветоваться предварительно. Но Егор так чистосердечно объяснил, что неожиданно сегодня днем получил какие-то премиальные и так же неожиданно по дороге Домой наткнулся в спортмагазине на комплект тренировочных снарядов для детей, что я не стала на него сердиться. А уж когда запоздало мелькнула мысль, что затраченной суммы ему вполне хватило бы на полную и современную экипировку, что было бы совсем не вредно по его директорскому положению, я еще и еще раз оценила его преданность семье, его отцовский подход к вверенным его опеке детям. Моим детям, которые стали и его собственными детьми. 

Вот в этих канатах, перекладинах, лесенках, скамеечках и шведской стенке и был сокрыт конфликт, который вспыхнул как будто вдруг, но в самом деле тлел уже исподволь:Максим не очень уж старался тренироваться, а Егор был неукоснителен в своих требованиях. Коса нашла на камень. Но, может быть, причина лежала глубже? Ведь Максим былревнивым мальчиком, и в душе его зрела обида: своего отца в кругу семьи он практически не знал и не помнил, и он был единственным центром внимания. Потом появился Олег, который — хочешь не хочешь — лишил его монополии на исключительность. Затем возникла Олечка, и круг моего времени, предназначенного ему, еще сузился. А тут вот вошел в нашу жизнь и Егор… И не просто внедрился, но вошел как ее хозяин. В семейной иерархии Максим отодвинулся далеко назад со своего исключительного прежде центрального места, и внимания моего стал, естественно, получать меньше. И его подспудная ревность оттого еще разгоралась, что не мог он не видеть, не чувствовать, как мы с Егором были счастливы своей любовью. Я не психолог, в тайны его подсознания внедряться — не моя профессия, но теперь я глубоко уверена, что обида, горечь, ревность, чувство собственничества на мать, зависть к чужаку и другие темные чувства вполне иррационально взрастали в его маленькой уязвленной душе и шевелились там, как клубок ядовитых змей. 

И вот все сошлось, как нельзя хуже: Максимка с громким ревом прибежал ко мне на кухню жаловаться: «А чего он меня заставляет? У меня рука болит, не могу я по лестнице забираться! А он меня, как раба несчастного мучает!» и рев во все горло, с настоящими горькими слезами. 

Было это как раз накануне «события», проще говоря, моей менструальной протечки. В общем-то издавна зная за собой повышенную обидчивость в эти дни, я старалась держать нервишки в кулаке. Но здесь, после недавней встряски-встречи с двухметровым Сашей-рэкетиром, после «визита» Николая, который в полуметре от меня ножом в кровь исполосовал свое тело (а мог бы мгновенно насадить на сверкавшую заточку и меня, а мог бы ударить в спину и Егора, когда тот проходил мимо него), после всего этого и переднадвинувшимися месячными я сорвалась. И сорвалась безобразно! Я принялась утирать мокрое лицо мальчика фартуком: — Не кричи! Никто тебя не заставляет. Какая у тебярука болит? — Эта, нет эта, обе болят! 

Появившись на пороге кухни, Егор насмешливо проком монтировал: Хорошо, что у нас только две руки, а то болели бы все четыре. — Замолчи! взорвалась я. — Должна же у тебя быть какая-то жалость? Не машина же он в самом деле! У Егора удивленно поднялись брови: можно ли пререкаться в присутствии детей? А меня понесло: — Да не все же способны быть такими правильными, как ты! Могут же быть у человека слабости! Все! Хватит! Максим, иди, отдыхай! Торжествующий Максим, у которого мигом высохли слезы, направился мимо Егора к себе, но тот жестко взял его за плечи: — Да мужчина ты или фуфло? — Пусти! Пусти меня! Не трогай! — вдруг завизжал как укушенный мой сыночек и сталвырываться из его рук. — Пусти его немедленно! завизжала и я, потеряв от ярости разум. 

Разгоревшимися глазами, молча смотрел на меня Егор: такие сузившиеся зрачки могли бы и металл прожечь! Ничего уже не. понимая, не соображая, я подскочила к нему и освободила от его захвата ребенка: — Максим иди к себе. В туалет и в постель немедленно! 

Мальчик метнул мгновенный торжествующий взгляд поочередно на Егора и на меня и с лошадиным топотом помчался по коридору. Пушечно грохнула за ним дверь в детскую. Аменя несло: — Ты кто такой? Судья, прокурор и палач в едином лице? Да посмотри ты на свои ручищи и сравни с его плечиками! — Я отец, — медленно, каким-то ржавым голосом произнес он. — Мое дело — вылепить из него мужчину, а не слюнтяя, мамсика. — Не смей так говорить! (О, Боже, неужели это я так визжу?!) С собственным ребенком ты бы так не посмел поступать! Садист, а не отец! — Ты знаешь, что слова имеют смысл? — все так же медленно, все тем же ржавым голосом спросил он. — Знаю! Все знаю! Нельзя такс ребенком обращаться! Это тебе не солдат. Пора бы уже с воинскими привычками расставаться. Добрее надо быть, добрее! — Доброта — это лентяя ростить? Отец таким должен быть, по-твоему? — Максим — не лентяй! Нормальный ребенок. Надо же понимать особенности переходного возраста! — От нуля и до трех — вот И весь переходный возраст а потом… Впрочем, прекратим базар. Если в семье нет одной линии, значит, нет семьи. — Думай, как тебе угодно! — Да. Я буду думать, как мне угодно, — с какой-то мучительной интонацией согласился он и вышел. А я осталась грохотать посудой и швырять сковороды с места на место. О, дура, какая дура! Я думала, что знаю Егора, примеряла посебе: побесилась, шумнула, отойду, в конце концов. А для него слова действительно имели первозданный смысл, он понимал их так, как они прозвучали, обстоятельства их возникновения для него роли не играли. Ну что бы ему обнять меня, утешить, дескать, кончай, женушка, бузить и напраслину нести? Я покричала бы еще, пофыркала, поплакала, наверное, немного, и все кончилось бы. Нет, он был другой, он слова принимал всерьез. Нельзя было обижать то, что составляло его убеждения, его честь, унижать его нельзя было категорически! По-видимому, мой прежний опыт обращения с мужьями и другими мужчинами был дефектен, потому что они не ценили в себе мужчину. Самолюбия и самолюбования у них хватало выше головы, а вот понятия о чувстве чести они лишены были напрочь. 

Негромко хлопнула дверь… «Ладно, проветрится, успокоится, все наладится. Максим и впрямь любит сам себе поблажки устраивать». Я пошла в комнату — сердце схватило, как резкая зубная боль: на столе белела записка. Бросилась к ней: «Либо я отец со всеми вытекающими, либо нет. Ребенка надвое рвать не стану. В семье должен быть один общий закон. Иначе вырастет урод. Это не для меня. Детям скажи, что меня вызвали в командировку. Прощай или до свиданья — жизнь покажет». 

О, что со мною было! Ощущение полной неправдоподобности случившегося, кладбищенская пустота в комнате, вакуум в душе, противоестественность одиночества, которое яощутила сразу — кто мне нужен после Егора? Метнуться на улицу, догнать, вернуть? Но я знаю его твердость! А как теперь будут дети? А что я скажу людям? Родителям?.. Оглушенная, я лежала на кровати. На нашей с ним пустой постели. Встала, как побитая, постаревшая на сто лет. Шаркая тапочками, машинально прошла в детскую, молча уложила Максима. Он тоже молчал, мы не произнесли ни слова. Со вздохом я погладила его по голове, он судорожно вздохнул, обнял мою руку, положил под свою щеку… 

Не буду говорить, как провела я эту ночь, как, разбитая на осколки, собирала по частям себя утром на работу, как едва-едва волоча ноги вышла, старая и бесцветная, утром с детьми, необычно примолкшими. На работе я постаралась миновать все возможные встречи с коллегами, но этого не удалось, и мне пришлось достаточно резко оборвать несколько участливых запросов о своем состоянии. Из кафедрального кабинета я не хотела, не могла, не имела права звонить ему на работу: все сразу бы обратили вниманиена мой мертвый голос и раскрыли бы свои уши-звукоуловители. У телефона-автомата в коридоре без конца толпилась очередь студентов. Я вышла в большую перемену на улицу: о Боже, ни одного целого аппарата в округе — здесь прокатилась бесчинствующая орда вандалов. Пришлось дойти до станции метро. Лихорадочно набрала я номер его рабочего телефона. Угрюмое: 

— Вас слушают. — Егор, это я! — У меня совещание. — Когда тебе позвонить? — Зачем? — Как… зачем? — в моей душе все оборвалось, да и я сама полетела куда в пустоту. — Инкубатор по выведению оболтусов потенциально взрывоопасное устройство. Это не для меня. — Максим не оболтус!.. — Пока — да, но станет им скоро и необратимо под крылом наседки, убежденной в своей правоте. — Ты меня оскорбляешь? Ты меня уже не любишь? Я говорю святую правду. Извините, у меня совещание, — и частые короткие гудки в трубке… Я пошла, куда глаза глядят. Нет, неверно: я двинулась, как слепая, ничего перед собой не видя. Я задыхалась от обиды, от его жестокости. Очевидно, я говорила вслух, потому что встречные на меня удивленно оглядывались. 

Не стану рассказывать о своей последующей жизни: это была болезнь, сродни тяжкой психической депрессии. Жизнь? Нет, я не хотела жить, я только механически передвигалась, выполняла какие-то функции и все время разговаривала с Егором. Нет, я уже не спорила с ним, я только его спрашивала: как же ты мог, такой сильный и правильный, такжестоко обойтись со мной? Разве моя вина столь велика, что я заслужила смертный приговор? Наверняка, все дело в том, что он разлюбил меня. Зачем я ему — взбалмошная, уже не молодая, с двумя чужими ему детьми? Воспользовался поводом, чтобы сбросить с ног своих гирю и благополучно поплыть дальше… 

А ночи… Эти пустые, бессонные, бесконечные ночи в той постели, — где познала я столько его безмерных, безумных, страстных ласк… Утром я не могла даже глянуть в зеркало на ту тусклую, старую, малознакомую женщину, что смотрела на меня. Сплошь да рядом я вынуждена была крепко прижимать левую руку к груди: сердце мое болело тусклои непрерывно. Эта боль доказывала мне, что я еще не конченный труп. Врач, вызванный на дом, выписал бюллетень сразу: анемия, резкий упадок жизненных сил. Сколько разных лекарств в рецепте было выписано, а нужно-то мне всего только одно: доброе слово Егора. Что хорошо было в этом бюллетене, так официальная возможность не видеться ссослуживцами, не слышать соболезнующих вопросов. Боже мой, что же это делается с гордой и независимой красавицей Артемидой?.. Я попыталась преодолеть себя: накрасилась, нафабрилась, сходила в парикмахерскую. Лучше бы не ходила! Что значат завитые букли над этими мертвыми глазами? Что такое макияж на старых тусклых щеках? Худо мне было, как если бы одного человека разодрали надвое. Дети жили притихшие, слушались меня беспрекословно, а уж какая работа шла в их головенках, могу судить лишь приблизительно. Но шла несомненно. Первым свидетельством явился вопрос Ольги: 

— Мамочка, а когда Егор приедет? — Не знаю, доченька. Он далеко и надолго уехал. — А ты пошли ему телеграмму, чтобы быстрее возвращался. — А для чего? — Так веселее с ним. И вообще. Пускай тебя полечит. Очень серьезно я ответила: — Конечно, доченька. Я бы очень хотела, чтобы он полечил. Далее воспоследовал неожиданный для меня вопрос Максима: — Скажи, мамочка, когда Егор приедет? — А тебе-то он для чего? Ведь он тебя ругает. — Да уж пусть ругает, зато Женька из третьего подъезда отстанет. А то он видит, что Егора нет, и посулил: мы тебя, поросенка, повытрясем, лучше сам деньги принеси. Я возмутилась: — Так я пойду к его матери, поговорю, как следует! — Чего к ней ходить, она не просыхает. — Как ты смеешь так говорить о взрослых? — Смею-не смею, она всегда пьяная. Женька ее не слушает. А Егора сразу послушает, как шелковый. — Ладно, зови сюда Ольгу, будем текст вызова составлять. 

И вот какой текст телеграммы мы «сообразили на троих»: Егор, любимый (это я), приезжай, надо маму вылечить (это Ольга) и толстый канат поправить (это Максим). Твои жена, дети. 

Я выпроводила обрадовавшихся Ольгу и Максима из комнаты, чтобы они не слышали, как я буду диктовать телеграмму по телефону в кредит: ведь адресат — в пашем же городе, а не далеко-далеко, как я им сказала. С трепещущим как заячий хвост сердцем набрала я «066» и продиктовала телефонистке текст плод нашего коллективного творчества. Было 17 часов 15 минут. 

Прошли сутки. Никаких вестей от него. У меня началась одышка. Спала я или нет ночью? Не знаю. Ведь я уже во всем разуверилась: если он откажется вернуться, может быть, он будет прав? Ведь был же он прав, когда твердо и до конца отстаивал свою правоту насчет Максима… И вот в 7 часов 15 минут утра щелкнул замок, открылась входная дверь, и в прихожей уверенно простучали такие знакомые шаги, и раздался веселый голос: 

— Команда проснулась или все еще в койках? После короткой тишины хлопнула дверь детской и по коридору с визгом промчалась Ольга: 

— Егор! Егорушка приехал! Мамочка, Макс, вставайте! Егор приехал! Вставайте! Вставайте! 

Как сомнамбула я поднялась, поправила волосы и прямо в ночнушке двинулась навстречу своей судьбе. Егор стоял около чемодана и испытующе глядел на меня. Олечка уже висела у него на шее и болтала ножками. Я, по-старинному говоря, пала ему на грудь и перестала существовать. Наверно, сознание на миг отключилось. Он поднял мое лицо теплыми сильными ладонями и стал целовать закрытые глаза. 

— Бедняжечка ты моя, глупая, — только и вздохнул он. — Твоя, только твоя, — едва слышно ответила я. — Уже умная. — А, Максим, дай пять! Что там у тебя с канатом случилось? Неужто от частого употребления стык муфты разболтался? — Разболтался, — улыбчиво согласился Максимка, пряча ладошку в его руке. Там мы и стояли вместе, не в силах оторваться друг от друга. Мой муж-счастье мое сбывшееся, лучшая моя половина, и вся моя семья. — А кто хочет подарки? — спросил Егор. — А может, тут и нету таких желающих? — Есть, есть! — замотала ножками Оля. — Ты — наш главный подарок, — негромко сказала я. — Верно, дети? — Верно, — очень серьезно согласился Максим. — Верно, верно! — закричала Олечка. — Папка Егор, открывай быстрее чемодан, а то мне надо сейчас на работу идти в садик. — Ну, что же, работа-дело святое. Давайте все вместе откроем чемодан. 

ОТ ЕГОРА 

…НЕ ПОЛЕ ПЕРЕЙТИ 

Эпиграфы к главе 

— Умеете ли вы играть на рояле? — Не пробовал, но думаю, что умею. 

Если фаллос каждый раз входит и выходит из наружных половых органов одним и тем же способом, длительный сеанс занятий любовью может быть скучным, но если мужчина знает, как разнообразить толчки и позы, долгий сеанс становится большим преимуществом. И не будет большим преувеличением сказать, кстати, что чем больше времени он имеет, тем легче ему будет сделать сеанс запоминающимся. «Тун Сюань Цзу» содержит поэтическое описание различных толчков, какие удобны в длительных сеансах занятий любовью: глубокие и мелкие, мелкие и быстрые, прямые и косые толчки никоим образом не являются однородными, и каждый имеет свой отличительный эффект и характеристики. Медленный толчок должен походить на дерзающее движение карпа, играющего с крючком: быстрый толчок — на движение стаи птиц, пробивающейся против ветра. Вставлять и вытаскивать, двигать вверх и вниз, слева направо, разделять промежутками или в быстрой последовательности, и все они должны быть скоординированы. Мы должны использовать каждый в наиболее удобное время и никогда не цепляться упорно за один стиль по причине нашей собственной лености или выгоды. Затем в книге подробно описываются 9 типов толчков: 1. Направлять вправо и влево, будто храбрый воин пытается порвать ряды врагов. 2. Двигать вверх и вниз, будто дикая лошадь брыкается в реке. 3. Вытаскивать и приближать, как стайка чаек играет на волнах. 4. Использовать глубокие толчки и мелкие, дразнящие удары быстро чередуя, как воробей клюет остатки риса в ступе. 5. Производить глубокие и мелкие удары в неизменной последовательности, как большой камень опускается к море. 6. Приближать медленно, как змея вползает в нору для зимовки. 7. Толкать быстро, как испуганная крыса бросается в нору. 8. Балансировать, затем ударять, как орел хватает неуловимого зайца. 9. Поднимать, затем погружать, подобно тому, как большая парусная лодка храбро встречает бурю. Толчки, производимые с различными скоростями, силой и глубиной, добавляют оттенки и нюансы удовольствия, которые усилят любовь мужчины и женщины. Вариации также дают мужчине метод контроля его эякуляции и поддерживают его фаллос твердым в течение соответствующего долгого времени.Из книги Йалан Члана «Дао любви» 

Сидит девица, думает, за кого замуж пойти? «За молодого-холостого? Нет у него никакого опыта, плохо мне будет. За вдовца? Свою жену заколотил, за меня примется, плохо мне будет. Пойду-ка за женатого: со своей женой справляется и мне хорошо будет». 

СКАЗКА 

Совсем допекли мужики Господа-Бога просьбами что-нибудь придумать — совсем-де их жены заели. Господь и придумал: завтра утром, говорит, приносите вон к тому старому дубу каждый свою жену в большом мешке. Ладно, собрались они все утром у дуба пораньше. Господь и говорит: развешивайте их по веткам, кому где удобней. Развесили. 

— Теперь, — велит, — идите по кругу, а как я хлопну в ладоши, бегите каждый к любому мешку, который напротив вас, и берите себе. Ясно? 

— Ясно, — отвечают. 

Ну, пошли. Кружил он их, кружил, раз! — в ладоши хлопнул. Они все и побежали разом каждый к своей прежней. 

— Мужики! Да вы что? Уговор-то другой был!.. 

— Э, батюшка, — отвечают, — у старой-то жены мы уже все насквозь знаем, а у новой-то какая еще новая зараза проявится! 

С тех пор и стали жить со своими — в ладу и согласии. 

Мы с Анастасией завели ритуальный «мамин день». Не всегда его правда, соблюдали в силу обстоятельств от начала до конца, но как принцип мы его выдерживали. Это означало, что бытовые хлопоты в субботу сводились до минимума («кому нужны разносолы, готовьте их сами!»). Желающих трудиться у плиты, в общем-то, не находилось, правда, однажды Максим поразил нас всех, сотворив из кипятка, порошка какао, сухого молока и сахарного песка вполне приличное подобие праздничного напитка. Все пили огненную жидкость да похваливали поваренка, а в округлившихся от восторга Олиных глазках авторитет брата возрос аж до неба. 

«Мамин день» означал, что мама либо трудилась по собственному желанию (вдруг ей захотелось вышить гладью на плече своей зеленой блузки двух играющих сиреневых стрекоз), либо читала, либо уезжала к родителям, либо отправлялась с подругой в парилку, а оттуда к косметичке, либо вела всю нашу команду в музей, планетарий или даже в кафе. «Мамин день» означал, что вечером я должен был пригласить ее на свидание, к которому она тщательно готовилась (наряд, макияж и т. д.), и мы отправлялись — по моемувыбору — на какое-либо зрелище («Вот так, дружок, и выявляются все дефекты твоего вкуса…») Ну, а уж после возвращения!.. Каждый раз это была вдохновенная поэма, где мне принадлежала честь скромного соавторства, не более. А назавтра — это была стряхнувшая с себя сто пудов бытовых забот, помолодевшая чуть ли не до девичьего вида женщина. 

В тот особо запомнившийся мне вечер я пригласил ее на прогулку по Неве в честь праздника белых ночей. В светлых одеждах, держась за руки, как студенты, мы шли Вдоль гранитных парапетов под призрачно-серебряным небом, пропитанным светом исчезнувшего за горизонтом светила. Рядом с нами текла празднично одетая толпа, обходя застывших с удочками чудаков. Это были приезжие — средних лет и дети, но в основном молодежь. Очень- очень приятно мне было двигаться ладонь-в-ладонь с любимой, столь прекрасной, грациозной женою, которая стала моей судьбой, моим счастьем! Она все время ахала от восторга, теребила меня и по поводу, и без повода. То ее внимание привлекалпереполненный прогулочный пароходик («Поехали, Егорушка, поехали!.. Ой, нет, такая очередь…»), то какие-то женские одежды, то музыканты, старательно наигрывающие на духовых крепко памятную классику. А мое сознание было и тут, и не тут. Гулевание — дело доброе и славное, но я никуда не мог деваться от ясного понимания того, что аз есмь муж, то есть защитник, кормилец и поилец этой удивительной женщины, столь совершенной телом и душой, вверившей мне жизнь свою и своих детей. Их благополучие — вот смысл моего существования. Да, конечно, мне должно быть интересно и здорово от трудов моих, так твердит Анастасия постоянно («Да действуй ты, Егорушка, по своему разумению, с кем тебе надо сближайся, с кем хочешь — разбегайся, уж на сатиновые трусики для тебя я всегда заработаю»). И однако — грош мне цена, мужику с головой и руками, если не буду я удачлив и богат — для своей семьи. И я благостно тек в праздничной толпе, но мысль моя не была праздной: да почему бы здесь, где по вечерам фланируют тысячи, десятки и сотни тысяч людей, не организовать торговлю прохладительными напитками, сладостями, пирожками? Почему в Берлине, к примеру, на народных празднествах все желающие могут купить с лотков станиолевые тарелочки с горячими сосисками со сладкой красной приправой, а в Сайгоне — орешки с зеленью? А у нас — ничего. 

Да, дела в Отечестве разворачиваются круто, это я испытал на своем хребте. Но, с другой стороны, какие просторы у нас для любой инициативы открылись! Так почему надо ждать, что наши же очевидные потребности должен удовлетворять какой-либо заокеанский Мак-Дональд или рвач из ближнего кавказского зарубежья, или должны их уродовать уклончивоглазые хмыри из местных, приторговывающие одной лишь водкой, не вынимая вонючего окурка изо рта? Гулять-то я гулял, но в сознании моем тем временем четкопрокручивалась идея, которую недавно высказала на собрании учредителей нашего хромающего на обе ноги картографического концерна Алевтина Сергеевна, экономист милостью Божьей: необходимо в структуру издательства ввести и коммерческие подразделения, ибо без постоянно притекающих в кассу наличных денег нам не дожить до лучезарного будущего… Так вот же она, эта наличка! Другое дело, как ее взять… 

— Егорушка, дорогой, ты здесь? — И здесь, и сейчас, мадам Филиппова! «Филиппова»? Что за новости? Кто таков? За кого ты меня еще норовишь выдать замуж? Мне, вроде, хватит уже по вашему брату скакать, пора с тобой угомониться. — А вот был когда-то такой великий булочник в Питере Филиппов… Она звонко рассмеялась: — Если уж выдаватьменя за чью-то тень, то давай уж за более густую: за Елисеева. Можно и за Нобеля: ух, я тебе премию оторву! — Ты прямо скажи: хотела бы сейчас испить квасу? — Да, мой господин, прямо отвечаю, без уклончивости. — А орешков погрызть? — Да, мой господин. — Мягкого мороженого полизать? — О, мой господин!.. — Чашечку кофе испить? — С булочкой или с пирожным? — С хрустящим хлебцем. — Ммм!.. — Ну, а если мы с ребятами откроем здесь такие ларечки, да еще с креслицами плетеными под тентами? — В Париже подсмотрел? — Нет, в Кабуле. Ну, что, готова стать мадам ля-Филиппова? Она прижалась ко мне мимолетно и вздохнула: — Гладко было на бумаге… 

О, как права она была! И если слизь хищную и долгорукую рэкетирскую (проще — бандитскую) мои афганцы с началом дела круто поставили на место, то куда труднее было осилить вязкий чиновничий пластилин!.. Но все это было позже, а сейчас, с наводки экономиста Алевтины ив движении за ручку по Дворцовой набережной с женою Анастасией я воочию увидел, где и как можно заложить весьма серьезный фундамент для благосостояния своего семейства и для финансовой поддержки своего картографического концерна. 

Но я возвращаюсь памятью к этой, одной из многих, но почему-то особенно запомнившихся прогулок: да, мы ходили и в театры, и на концерты, и в филармонию, но, грешен, вкус мой оказался не настолько изощрен, чтобы испытывать там такие же подъемы духа, какие были у Насти. Она-то, случалось, во время какой-нибудь симфонии буквально вцеплялась ногтями в мою пуку и говорила потом, в перерыве, насколько прослушивание со мною дает ей больше новизны и остроты впечатлений, чем слушание музыки в одиночку. Я-то, конечно, с готовностью соглашался, но для меня чаще всего серьезная музыка в большом зале была поводом лишь для расслабления, отдыха и отключения. Что тут поделать? Я читал как-то, что даже великий Чарльз Дарвин в своей «Автобиографии» с сожалением сообщал, будто не воспринимает высокого художества, что оказался не развитым в эстетическом отношении. Вот и моя жизнь оказалась в данном смысле не на высоте. А во время той прогулки сквозь белые ночи я наслаждался всесторонне: и призрачным светом, и сказочной архитектурой, и могучей рекой, и, главное, сердечной радостью от слияния с любимой женщиной. Что меня грело больше всего и наполняло чувством прочного устойчивого, внутреннего счастья? Тут я хочу высказать свое главное понимание возможности прочных супружеских отношений: я представлял себе две пересекающиеся в пространстве ракетные траектории или два прожекторных луча — вот модель большинства, к сожалению, браков. Встретились-пересеклись жизненные пути двух человек, вспыхнули на этом перекрестке ярким пожаром, а затем — их судьба относит друг от Друга, все дальше и дальше, и пожар этот, естественно, горит все тише и слабее, покаи вовсе не загасает. А что же нужно, что в идеале? Трассы, не перекрещивающиеся в одной точке и затем расходящиеся, но слившиеся воедино — на всю оставшуюся жизнь. 

Мне с Анастасией было очень хорошо, начиная с самой глубокой глубины души. Да, началось-то все для меня с того поразившего меня первого физического ощущения, когда на памятной новогодней вечеринке я пригласил ее на танец и почувствовал руками под какой-то невесомой кофточкой упругую, нежную, гибкую талию. Это восприятие волшебного женского естества — тонкая талия над сильными широкими бедрами, эта шелковая грудь, в которой я сразу растворился во время медленного танца, — вот где коренилось для меня начало любовного потрясения. 

Да, все началось с глубинного трепета при столкновении с этим совершенным телом, с этим несказанным чудом природы. Конечно же, ее симпатичное лицо, разумеется, высокий уровень доверительного внимания к собеседнику и развитый интеллект весьма облагородили и по-человечески преломили природу моего вспыхнувшего влечения и физического восхищения ею, но импульс пошел, как бы сказать, снизу, не от головы и даже не от сердца. Мне пришлось к моменту нашей встречи пересечь жизненные траектории не малого числа женщин, порождающих огонь в крови, иные из них, например, Дарья, обладали редкостной красоты точеной фигурой, но тот удар, который я получил, прикоснувшись к талии Анастасии, шел, очевидно, от излучения самой близкой моему естеству ее генетической субстанции, думаю, именно от нее. 

Что поделать: хотелось бы выглядеть потоньше в отношении филармонических концертов и смотреться подуховнее относительно мотивов первовлечения к Анастасии, но правда есть правда, и только она не подведет и не выставит меня тем, кем я в действительности не являюсь. Однако потом, когда я как никогда прежде крепко стал на якорь полнокровной физической радости с этой женщиной, началась трансформация и моего так называемого духовного мира. Четко могу сформулировать то, что впервые в жизни я, уже старый мужик, женатый-переженатый прежде, обрел в этом союзе. 

Во-первых, для нее свята была моя индивидуальность, моя особность. Предположим, что по своим качествам я — типичный верблюд. Да, не красавец, да, в трудах изнурительных и долгих наработал аж два неэстетичных горба, да проплешины на этих горбах видны, но ведь есть же у меня какие-то достоинства? Так вот, никогда не высказывалось сожалений в том, что я не есть, образно говоря, гарцующий вороной жеребец-двухлетка. Короче говоря, она приняла мою суть как данность, как полное мое право на жизнь согласно собственным установкам и собственному темпераменту. Да, разумеется, она так же, как и я, хотела моего совершенствования, освобождения от слабостей, но именно моего, и именно от моих, а не некоей трансмутации. 

Во-вторых, мое благорастворение, мое блаженство с нею заключалось в том, что это было состояние постоянной поддержки, заинтересованного одобрения, это было чувство союза и союзника. Господи, сколько сил, лет и даже десятилетий ушло у меня в прошлом на борьбу с партизанским движением в собственном тылу, когда прежние мои супруги хотели, чтобы я жил так-то и так-то, по их велению, а не по своему разумению. Сколько нужно было затратить времени, сил, чтобы вернуться в спокойное состояние, пригодное для нормальной работы, после подобных встрясок, объяснений и выяснений! Сколько возмущенных высказываний вытерпел я, например, в ответ на свой категорический отказ выслушивать за завтраком, когда настраивался на новый трудный день, причитания по поводу ухудшающихся жизненных обстоятельств в державе! 

Да, возможно, они и были правы по-своему: им нужно было сбросить пар и, вероятно, имеются на свете такие супружеские сочетания, где мужьям с утра оная информационная грязь интересна… И вот: хвала всем богам, Анастасия одобряла и всячески оберегала этот столь необходимый для меня ясный и бодрый утренний настрой. И не только сама поддерживала, но и детей стимулировала на доброе и веселое поведение за завтраком, то есть на полное отсутствие нервозности. Это малый пример, но так было повсеместно: она поддерживала меня. Могу сказать: если мне не создавать душевных помех, в чем преуспевали мои предбывшие, то в спокойном состоянии я выдаю 100 % своих возможностей, но если меня поддерживать, если искренне восхищаться тем, что у меня реально получается, если одобрять меня, то возможности эти возрастают десятикратно! Обычный мужчина становится суперменом, если в него верит его женщина. Жаль, что этого не знает значительное большинство жен: их недоброжелательная пилежка подрезает тот самый опорный сук, на котором держится гордость и преуспеяние их мужчин. 

Мне было очень хорошо в атмосфере радостной постоянной психологической подпитки. С непривычки даже очень хорошо и даже неловко: дескать, не по чину берешь, мужик!.. 

Если для меня подобная радостная эмоциональная подкормка была как бы долгожданной и дополнительной благодатью, то для Анастасии она явилась основой самого существования! Мужчина в основном живут головой, женщины — сердцем. Я понял твердо-натвердо, что Анастасию надо Хвалить, надо ею восхищаться, ей нужно говорить комплименты — по делу или без дела. Образно говоря, для нее мое одобрение было как смазка для механизма — без нее всю систему заклинивало. А, может быть, и более того, выполняло функции горючего для двигателя: нет бензина, нет и движения, разве что по инерции. И в системе этой счастливой взаимоподдержки совсем особое место — замечательноесо всех точек зрения! — занимал секс. Слава Богу, с самого начала все в означенной сфере у нас было в полном порядке! Недаром же буквально на глазах и помолодела, и расцвела она, как маков цвет, что, правда, имело и ненужные для нас обоих последствия: просто проходу не стало ей в транспорте и на улицах. Скольких желающих погреться у жаркого солнышка пришлось ей отшивать, счету нет, вплоть до глубокой «приязни» со стороны явно уголовной компании и ее отдельных выдающихся представителей. А чего стоил трагический фарс с предъявлением на нее прав этим бедолагой Николаем, вынырнувшим на свет божий из мрака пермских лесных колоний!.. 

Уже долгое время в кодексе моей мужской чести на одном из первых мест стояло обязательное и полное удовлетворение женщины. Оставить ее без оргазма, завершить встречу самому, а там хоть трава не расти — это, по моему глубокому убеждению, — акт эгоизма и злодейства, если даже не зверства. Но одно дело, терпение и добровольное притормаживание своих страстей во имя торжества страстей женских, умело-ремесленная предигра и стимуляция ее оргазма, но совсем другое Дело — упоение той радостью, которую ты творишь во имя ее восторга, ее солнечного взрыва! 

Да, я дарю Анастасии радость. Но гениальный парадокс заключается в том, что она подарила мне еще 1 большее наслаждение: моя радость от ее счастья стала намного превосходить мою собственную радость, и это 3 стремление дать счастье ей стало главной целью близости. В извечном природном акте я реализую себя не только в качестве биологического существа, но как венец творения — человек, способный к удивительному синтезу духа и плоти. Моя любимая женщина с моей помощью должна испытать оргастический взлет столько раз, сколько ей необходимо, и в этом, прежде всего, коренится мое физическое и душевное удовлетворение. 

Для обязательного и всенепременного решения этой задачи в любое время я должен обладать силой, многократ превосходящей ее силу. Где взять таковую? А внутри себя! И прежде всего — в недрах своей психики. 

Вот незыблемые постулаты мужской мощи. 

Первый. В моей природе нет и быть не может таких категорий, как половая недостаточность, слабость, вялость, импотенция и т. п. по той простой причине, что ты всегда можешь довести до белого каления и полностью удоволить доверившуюся тебе женщину не только посредством члена, но и всемерной лаской рук, объятий, языка, поцелуев, петтингом, прижиманием-трением ее причинного места о свое твердое бедро и т. д., и т. п. Уж если лесбийские игры способны приводить их участников в экстаз, то мужчина, простите, располагает еще и крупной козырной картой сверх лесбийского расклада. И это уверенное осознание абсолютной беспроигрышности своей лотереи, ощущение постоянного всемогущества своего многостороннего потенциала приводит к тому, что столь капризный, подчас непредсказуемый в поведении субъект, как «нефритовый ствол», всегда ведет себя в качестве дисциплинированного отважного солдата. Еще бы! Ведь за ним стоит организованная мощь всей азартной, хорошо обученной, победоносной армии. Естественно, что при такой установке на абсолютную непобедимость, дезертирство исключено как категория, и воин всегда готов к доблестным ратным подвигам — единоличным и в строю с другими солдатами — во имя полной и окончательной общей победы. 

Второй постулат. Любую воинскую операцию — во имя максимального успеха — следует тщательно готовить. Крайне необходимо, чтобы женщина тебя возжелала, о чем будет свидетельствовать увлажнение или обильная смазка ее чудесной «нефритовой пещеры». Без увлажнения, по-сухому ломиться в нее, на мой взгляд, варварство, дискредитация светлого праздника, превращение его в хулиганский дебош. 

Читывал я и не раз слышал о необходимой стадии «предигры», — умные разговоры, но какие-то технократически-технологические. Нет! Подготовку к близости надо начинать с воздействия на психику, через женскую милую головку, через ее сердечко задолго-задолго до сладостной встречи. Недаром молвится, что главный половой орган мужчины — это есть голова, а не, пардон, головка. Расположи к себе свою милую — с утра, еще перед уходом на работу, и этот элитный посев даст к вечеру чудесную жатву. Разумеется, я всячески за веселую, страстную, радостную, длительную предигру накануне самого акта близости, но необходимая для победы смазка требует не только и не столько физической близости, сколько прежде всего контакта душевного. И вот тогдато ты можешь разрабатывать сокровища пещеры так долго, как требуется ее хозяйке, ибо твой солдат, геолог и труженик будет передвигаться не как шлямбур во враждебной, обдирающей его каменно-сухой среде, но как бы в намыленной, благожелательно-поощрительной. 

Более того: даже если он почему-либо ведет себя поначалу не как «штык», а как сарделька, то в обильно-увлажненное влагалище он входит прекрасно (натяни только назад до предела крайнюю плоть), а уж там волнующее воздействие взбодрит дух и тело любого усталого рыцаря до твердости стального панциря!.. 

О способе китайских мандаринов удовлетворять женщину многократно без извержения семени, о котором сообщает в «Трех китах здоровья» Ю.А. Андреев, он предложил мне потолковать при случае особо, что я попозже, возможно, выполню. А пока: все вышеназванные постулаты суть способы, чтобы твоя женщина жила радостно, а ты сам чувствовал бы полнокровную счастливую гордость прежде всего за счастье, доставленное ей… 

Короче говоря, я был на подъеме, был могуч телом и радостен духом, благополучен женой, семьей и домом. Дела на работе (на работах!) сдвинулись с мертвой точки, и уже где-то невдалеке замаячил достаток выше среднего (и даже много выше среднего), как вдруг все это доброе существование было отброшено к черте, за которой меня и нас ожидал полный крах. Нет, причина была не в неожиданном менструальном психопатизме Насти, когда она с безобразными обвинениями обрушилась на меня после Максимкиных хныканий. Суть в том, что ко времени этой ее вспышки я уже в значительной степени утратил незыблемую опору внутри самого себя, и, как верно учат французы, здесь надо было «шерше ля фам» — искать женщину. 

Как?! При таком-то упоительном и гармоничном браке о котором лишь мечтать может каждый мужчина, пои такой-то замечательной умнице и красавице жене, на которую я мог положиться как на каменную гору и которую я неосознанно ждал всю долгую жизнь, искать причину разлада, едва ли не катастрофы в какой-то еще «фаме»?! 

Как-то мы с Настей обсуждали истоки ее прежних сложностей и неприятностей и пришли к выводу, что их основная причина коренится в том, что многим и многим людям не было никакого дела до ее интересов, что они были озабочены решением лишь своих задач, и если лично им нужно или хочется того-то или того-то, то сплошь да рядом они с чужим «хочется» считаться не будут. Какое дело, скажем, конкурирующей фирме до твоего процветания? Крайний случай здесь — уголовник, который отбирает или крадет нажитое твоим трудом, но и законопослушные граждане достаточно часто, ни в коей мере не нарушая уголовного кодекса, способны пустить твой поезд под откос. Итак, какую «ля фам» следует «шерше» в моей ситуации? 

Жизнь сложна безмерно, и если бы на меня ринулась бы в прямую атаку распролюбая красотка, то она где села, там бы и слезла. По своей мужской сути я сам могу быть только охотником, а не птицей, которую скрадывает охотник. Но Алевтина Сергеевна, экономист основанной мною фирмы, во-первых, в сексуальную атаку на меня не кидалась. Она была молода и хороша собой, но еще в детстве серьезно повредила ногу (я не вникал в эту историю) и навсегда осталась хромоножкой, причем этот дефект при ходьбе выступал весьма отчетливо, на каждом шагу перекашивая и уродуя ее фигуру. Она была незаурядно талантливым экономистом, обладавшим гибким, даже парадоксальным разумом. Об уровне ее профессиональной хватки свидетельствует хотя бы то, что она по собственной инициативе изучила тонкости именно полиграфической экономики, вникла в маркетинг картографического производства и дотошливо освоила противоречивую связь законодательных актов, связанных с издательским делом. Все это последовательно, системно, методично. Она пришла к нам позже других и числилась не соучредителем, но служащей, однако достаточно быстро стала незаменимым членом руководства, и мы со товарищи серьезно подумывали, не предложить ли ей войти полноправным соучредителем, внеся в качестве пая не деньги (паевой суммы у нее явно не было), но интеллектуальную собственность, то есть свои знания, талант и находчивость. 

Работать с нею мне было очень легко, она все понимала с полуслова, была исполнительна, пунктуальна, и если то-то и то-то назначалось мною на тогдато и тогда-то, то у меня и мысли не было, что она что-то напутает или забудет, — все совершалось в свои сроки. Но кроме безупречных сроков исполнения время от времени она восхищала меня точными и богатыми идеями. Именно она обратила внимание на сообщение в журнале «Вопросы истории» (!) о неизвестном историческом атласе Сибири, который был обнаружену нас же, в Питере, в библиотеке имени Салтыкова-Щедрина, и который отразил на четырнадцати картах эволюцию Сибири за триста лет после 1533 года. Она же обнаружила сведения об итоговой карте Российской империи, выполненной в Морской академии в 1746 году на нескольких листах и хранящейся в Музее Арктики и Антарктики (!). В результате этого и других изысканий небольшой атлас «Россия за тысячу лет» — из шестнадцати карт от конца IX века по наши дни был создан по ее предложению и принес фирме значительные дивиденды. В этом атласе университетские историки по моему заказу опубликовали сугубо фактографический комментарий к каждой из карт, и получилась впечатляющая, иллюстрированная история Российского Отечества, причем, без какой-либо навязанной, вымученной концепции: было достоверно и совершенно наглядно. Затраты на бумагу и полиграфию были сравнительно невелики, а спрос оказался большим. Мы неоднократно допечатывали новые тиражи. 

Так у нас с Алевтиной появилась общая книга, плод совместного замысла. При обсуждении итогов года господа учредители в качестве особого достижения фирмы выделили этот атлас (тем более, что на него посыпались и инвалютные заявки) и присудили за него премию и ей, и мне в размере трех годовых окладов! Сумма оказалась весьма приличной. Я сумел через новых знакомых, импортных оптовиков (круг деловых знакомств в связи с открытием ларьков на набережных очень расширился) купить два японских гигантских трехсекционных холодильника нежного салатного цвета. Один из них был торжественно водружен на кухне у Анастасии, другой — у Алевтины. Таковы были «призы» за нашу совместную победу. 

Когда я с бригадой привез ей домой этого красавца, мирового чемпиона бытовой техники, то впервые побывал в ее квартирке. Что сказать? Две небольшие комнатки в старом фонде после капремонта, и мы с трудом нашли в коридоре место для этого элегантного широкоплечего богатыря ростом много выше человека. Алевтина была в халатике, выглядела несколько растерянной. Когда мы прощались, она порывисто прижалась ко мне, спрятав лицо, потом тихо сказала: «Вы знаете, Егор, ведь никто никогда обо мне не заботился, всегда сама, всегда одна… Спасибо вам!» И не скрою, жалость, это всемогущее чувство сильных по отношению к слабым острой и тонкой стрелой неожиданно и сразу вошла в мое сердце. Да там и осталась… 

Я ехал домой в трамвае и время от времени мотал головой, чтобы освободиться от этой неожиданной напасти: я был счастлив с Анастасией, сознание мое было цельным, я жил без лжи и утаек, напротив, для меня стало уже важной привычкой делиться с нею всеми своими мыслями и чувствами, обсуждать все дела. Уже годы прошли, как я и не помышлял о том, чтобы бегать от жены на сторону (что было практически со всеми моими предшествующими официальными и неофициальными женами). Если верить старой легенде философа Платона, я нашел, наконец, свою заветную половинку и вот — трещина?! Я держу в мыслях и чувствах другую женщину, вспоминаю, как она прильнула ко мне, слышу ее задрожавший голос, я хочу обнять ее и утешить?! Что за напасть на мою бедную голову! Хватит, достаточно с меня! Справлюсь. Анастасии об этом докладывать не стану по той простой причине, что мужчина, если он действительно мужчина, не должен перекладывать свои тяготы и мучения на хрупкие плечики женщины, доверившейся ему. Должен совладать с этой бедой самостоятельно! В крайнем случае о ней можно будет поведать жене тогда, когда все будет позади. 

Я сделал все, чтобы вытеснить из сердца совсем ненужные мне новые тревожные ощущения. Мы возились с детьми и подняли такой шум, что Анастасия нас грозно разогнала по постелям, но глаза ее счастливо смеялись. Перед отбытием ко сну я предложил хватануть по рюмашке, она охотно согласилась, и мы с удовольствием смаковали по капельке вишневый ликер, а потом я слизывал эти капельки с ее губ, а потом она — с моих, а потом… Да, это была воистину божественная встреча двоих беззаветно любящих, и утромАнастасия задержала мою руку в своей ладони, когда я раньше нее убегал на работу, и едва слышно спросила: «А помнишь?..» Еще бы я не помнил! 

Алевтина Сергеевна, когда я наутро проходил через ее комнату, сдержанно поздоровалась со мной. Я обратил внимание на то, что она была бледнее обычного, но одета еще тщательнее, чем всегда. Вообще-то, я не очень внимателен к дамским нарядам, но жизнь с Настей приучила меня поощрять женские старания в этой области, и я при других сотрудниках весело и почтительно отозвался о ее кофточке, блузочке или как там это у них называется: «О, Алевтина Сергеевна, до чего же удачно вы подобрали сегодня свои голубые глазки к этому синему пеньюару!» 

— Благодарю, шеф, вы сегодня на редкость любезны, — непривычно сухо, ответила она, как отрезала, не отрываясь от калькулятора. Эту сдержанность, конечно, по контрасту, заметили все присутствующие, но в глубине души я поддержал ее новую манеру общения-отдаления: молодец, решила так же, как я, умница! 

Если бы!.. 

День потек, как обычно: звонки, совещания, визиты поставщиков, производственников, вызовы сотрудников, летучки, планерки, просмотр корреспонденции и т. д., и т. п. К концу дня, когда я открыл кожаную папку «К докладу», куда сотрудники при мне и без меня по взаимному уговору вкладывали все свои суждения, предложения, замечания, проекты и здоровую, всегда подписанную критику, я увидел в ней толстый, тщательно заклеенный конверт без единого слова на лицевой стороне. И хотя я никогда раньше не встречал конвертов такого формата, сознание молниеносно подсказало мне: «Алевтина?..» Задумчиво вертел я пакет, честно говоря, страшась его вскрыть: опять во-всю, по-давешнему, я ощутил сердце. Что тут за новый рубеж? Ее просьба об увольнении? А как же она? А как же мы?.. Ее обвинительный вердикт? Очень уж велик. Предложения по делам фирмы? Почему не подписаны?.. 

Глаза страшатся, а руки делают: взял нож для бумаги и взрезал спинку конверта. Вынул из него… пачку из многих писем, разложенных по датам. Раз, два, три-десять! Десять писем, наполненных мелкой вязью ее почерка. Первое из них несет дату годовой давности… Последнее — вчерашнюю. Я встал, дошел до окна. Из подъезда группой выходили сотрудники. Среди них падающей вбок, хромающей утицей двигалась и Алевтина. И опять сердце мое пронзила тонкая беспощадная игла жалости к этой столь умной, столь красивой женщине цветущих лет с такой незадавшейся судьбой. И сразу же учуяв мой пронзительный посыл, Алевтина мгновенно вскинула и повернула голову в сторону моего окна. Не знаю, что она увидела, но на миг наши взгляды столкнулись, я отпрянул от окна, она опять поплыла-закачалась вместе со всеми и исчезла за деревьями. 

— Убирать можно? — Погоди, Петровна, начни с того края. — Я не знал, что мне делать с письмами. — А, впрочем, действуй. Будь здорова, я пошел. Я забросил пакет с письмами в дипломат и двинулся — не домой, а в скверик, чтобы там на воле прочесть их. 

Я читал эту исповедь более полутора часов, и беспокойная мысль все время точила меня: ну что скажу я Анастасии? Если задержался, почему не позвонил?.. О Господи, да нехочу я врать, не хочу жить двойной жизнью нахлебался уже этой отравы! Но не прочитать- нельзя, письма буквально затягивали своей искренностью, своей откровенностью, силой своего чувства да и умением выразить это чувство. Я невольно испытал еще и глубокое уважение к обладателю подобного недоступного мне дара. Мог ли я подозревать о его бурлении в корректном сослуживце, далеком от литературных кругов? И эта лава любви, истекающая из огнедышащего вулкана… Уничтожить подобное произведениебыло мне не по силам, это было бы святотатством. 

Примечание от Автора: Егор передал эти письма мне. По зрелом размышлении, я решил их опубликовать в выдержках, несколько дальше в этой же книге, чтобы читатель сам мог судить об истинности или неправильности восприятия их Егором. 

Когда я пришел домой, Настя внимательно глянула на меня: — Что пригорюнилась, зоренька ясная? — Да вот, пала на землю росой… — Что случилось, милый? — Некая затычка с некими сотрудниками. Можно, я поварю пока ситуацию в своем котелке? — Ну, ладно, повари-повари, только смотри, чтобы не подгорело, трудно бывает потом котелок очистить до бела. Это я тебе как опытная поваришка говорю. А что насчет поесть? 

Я отрапортовал пионерским салютом — всегда готов! — Ну, тогда ситуация не безнадежна. Вечер завершился нормально, спокойно. Когда мы легли, она принялась вопросительно перебирать имени моих сотрудников и останавливаться выжидательно, я отрицательно качал головой, одновременно все глубже зарываясь носом между ее нагими грудями. Когда она перебрала всех мужчин, а я, все так же мотая головой забрался уже до самых заветных глубин, она утвердительно произнесла: — Значит, подгорает в твоем котелке тетка. Это, конечно, блюдо пикантное. Какой соус предпочитаете? 

Ну, уж нет, дорогая моя, бесценная, единственная, неповторимая! Прижавшись к тебе, желанной и сладостной, как припадал к Гее Антей, я понял и почувствовал неукоснительно, что обязан охранить тебя от горя со всей мужской ответственностью. И снова замотал головой! Не в том положении была Настенька, чтобы ее настороженная интуиция уловила фальшь в моем последнем жесте. Ложь во спасение — так это называется. Не знаю, как с позиций абстрактной морали, но с точки зрения спокойствия конкретного любимого человека, с позиций охранения самых основ ее жизни, я был прав! Прав! Прав! И я понял тогда до конца: да, на меня свалилась нежданная беда, но ни сном ни духом о ней не должна ни знать, ни догадываться Настенька. Моя беда — мое и одоление! 

Костьми лягу, но Настю свою от укуса ядовитой змеи в самое сердце защищу! Таково было мое твердое решение, и чувствовал я, что не легко мне придется, потому что оченьуж глубоко пронзила мою душу стрела Алевтины. Стальная стрела, выпущенная из тугого арбалета моей достойной и уважаемой сподвижницы по общей работе, человека несчастного и стойкого в своей женской судьбе, твердого в борьбе за достойное и уважительное место под солнцем, явного калеки в мире физическом и затаенного прирожденного лирика в мире духовном. Далеко вошла в меня ее стрела, и наконечник ее был зазубренный. Как извлечь этот дротик из сердца своего и не истечь кровью, я, по правде говоря, не знал. Настенька уже ровно дышала во сне, а я все еще бодрствовал, и перед внутренним моим взором текли строки прочитанных мною писем — одна строка за другой. 

Утром в папке «К докладу» лежало еще одно толстое письмо. В суете и текучке рабочего дня мне некогда было его читать. И поглядывая во время оживленного диспетчерского совещания на Алевтину, которая по диагонали от меня сидела побледневшая, осунувшаяся, неделовая, контактная и даже веселая с сослуживцами, я терялся в сумятице мыслей. Весь многовековой опыт человечества свидетельствует, выражаясь канцелярским языком, что служебные романы тотчас становятся притчей во всех языцех и от-чен-но вредят авторитету начальника. А для меня фирма была не просто местом отбывания, но родимым детищем. Как быть? Пресечь дальнейшее развитие событий? Вернуть письмо не читая? А, может быть, там — найденный ею выход? Нет, прочту… А пока ловлю себя на том, с каким наслаждением смотрю на нее, прямо-таки вбираю в себя это лицо — до чего же красивое, необычное, впитываю в себя эти круглые плечи, эту высокую грудь. Правда, внешне ничего подобного не выражалось во взоре, как я понимаю, достаточно жестком и угрюмом. 

Выслушав всех, я подвел итоги высказанным мнениям и неожиданно для себя, очень спокойно вдруг выдал стратегически необычное предложение: а не вступить ли нам в деловой контакт с г-ном Берхстгаденом, главой могучего заокеанского концерна, и не предложить ли ему печатать его продукцию у нас и распространять ее в Европу? Что даетэто ему? Серьезную экономию средств на зарплате и транспорте. Что дает нам? Новую печатную технику, которую он нам за это поставит. 

Воцарилось молчание. Я с интересом переводил глаза с одного лица на другое. 

— Браво, шеф, — деловито сообщила Алевтина. — Ей-богу, приятно жить, когда твой штатный генерал еще и реальный генератор, способный выдавать новые идеи. — Браво, экономист, — ответил я ей в том же ключе, — это здорово, когда твоя правая рука поддерживает твою же голову, чтобы не стукнулась об стол. И поскольку любая инициатива наказуема, предлагаю вам после обмена этими вверительными комплиментами представить мне технико-экономические обоснования означенного проекта и расчеты для будущего письма. Срок исполнения — неделя. Все свободны. 

Загрохотали отодвигаемые стулья, все начали расходиться. — Когда можно будет зайти? — спросила Алевтина Сергеевна. — К концу дня, пожалуйста. Я остался один, запер дверь и вскрыл ее письмо — не письмо, а поток любовной вулканической огнедышащей лавы! До конца обеденного перерыва я ходил по своему кабинету, как тигр в клетке, ясности в моей смятенной душе не прибавлялось. Ведь этот созревавший где-то на краю сознания и неожиданно выплывший вперед «Берхстгаден-проект» потребует в ближайшее же время особо частых деловых контактов с Алевтиной, которая должна его детально обосновать. Какое уж тут уменьшение встреч? И как случилось, что он выскочил, будто черт из табакерки, будто кто-то без моего ведома решил сразу и круто ужесточить ситуацию? Архангелу или сатане это понадобилось? 

Когда к концу дня она попросила разрешения войти, села напротив меня и доложила пункт за пунктом свои предварительные наметки, я только и мог развести руками: — Железная леди! — Если бы железная… — едва слышно прошептала она. Наши глаза встретились. Не знаю, почему (видно, крепко учился в школьные годы) из недр памяти выплыла та фраза Льва Толстого, которой когда-то восхищался наш литератор: «Много бы тут нужно сказать, но слова ничего не сказали, а взгляды сказали, что то, что нужно было сказать, не сказано». О, какая мука и какое наслаждение было вот так сидеть и смотреть — глаза в глаза!.. Ничего говорить было не нужно. 

Она еле слышно простонала, резко поднялась и, безобразно припадая на больную ногу, буквально выбросилась прочь из двери. А я остался сидеть больной от принятого коктейля, в котором, как я понимал, сейчас уже были намешаны не только жалость и уважение. Отсиделся, отдышался, пришел в себя, постарался загнать куда-то в подземелье настойчиво требовательный, но неразрешимый вопрос: «Ну, почему, почему нельзя быть и с той, и с этой?» Когда брел я домой, нога за ногу, то вспомнил, какой выход — согласно легенде — нашел из подобной ситуации знаменитый американский писатель Джек Лондон. Его будто бы полюбили две равно прекрасные душой и телом женщины, и чтобы не огорчать ни одну из них, мучительно терзаясь проблемой выбора, он застрелился. Смею полагать, что вряд ли подобное решение обрадовало этих замечательных дам, безусловно достойных его любви. И уж точно, я найду буду стараться! — другой исход. Анастасия моя любимая, доверившаяся мне, я тебя не огорчу смертельной болью, сам изгорю, а тебя оберегу… 

Так прошла вся неделя. Сценарий был все тот же: письмо с утра, как наркотический напиток страстной и беззаветной любви, деловая суета, четкое и образцовое обоснование Алевтиной все новых и новых аспектов моей стратегической идеи, и — глаза в глаза. Не владея собой, я, принимая от нее начерченную ею схему взаимодействия с партнером, придержал ее руку. Было полное впечатление, что ее затрясло от тока, так непроизвольно забилась рука. «Нет, нет, не надо… — и рванулась к дверям. Вдруг она повернулась и мучительно спросила: — Ну почему? Почему нельзя?..» Я ответил: «Я не знаю.» И она исчезла. 

Конечно же, в другие времена Настя непременно заметила бы, что со мной творится нечто неладное. Но на благо или на беду она очень переживала в те дни эпизоды со своими криминальными ухажерами. Чужая кровь, пролившаяся прямо перед нею (а это могла быть и моя кровь), потрясла ее, и она полагала, что меня тоже, потому-де мои реакции на мир изменились. Нервы мои были, как перетянутые струны, и требовалось себя контролировать всенепременно и постоянно, как разведчику. И вот тут-то и произошел некрасивый, хотя и вполне объяснимый нервно-менструальный срыв у Анастасии. В один узел сплелось множество драматических причин и следствий. Я понял, хоть и был во гневе, что мне следует уйти для того, чтобы не наломать непоправимо дров и разобраться самому в себе. Бросил в чемодан электробритву, какие-то бытовые мелочи, рубахи — и ушел. 

В те поры мы не торопились обменять две наши квартиры на одну: нужно было думать о будущем моих детей, неясны были и принципы грядущей приватизации, проблемы будущей квартплаты и т. д., и т. п., короче говоря, я предпочитал платить тогдашние гроши за свою квартиру, полагая, что она как серьезное достояние не есть повод для неясныхмне пока экономических вариаций. И вот я явился в свой пустой дом, где, однако, как в охотничьей избушке, хранились все минимальные припасы для автономной жизни даже без хождения в магазины. 

Навел кое-какой порядок, приготовил омлет из яичного порошка, заварил чай — за этой нарочитой механической возней кое-как отогнал гнетущие эмоции. Но вот выпил чайи остался наедине с собой, со своими мыслями. И застонал, и упал лицом на кровать; и стал бить кулаком по подушке, и зарычал, потому что боль вошла в сердце мое, никогда не знавшее дотоле таких жгучих обручей. И подлинно понял я тогда Джека Лондона из легенды: он уходил из жизни не от двух равно прекрасных женщин, а от боли своей невыносимой. Ну, нет! Инфаркта не будет, этого позора я не допущу, расквасить судьбе себя не дам: не в таких бывал переделках, ордена-то у меня боевые, мужские, честные!.. Я слез с кровати, постоял на карачках, поднялся, кое-как добрался до ванны. Сначала холодный душ вразумил меня, потом два ведра на голову почти привели в чувство. Влез вмахровый халат и опять пришел на кухню: выпить кружку крепкого кипящего чая со столовой ложкой рижского бальзама. «Нет, дорогой Джек Лондон! Не стану я известием о безвременной кончине огорчать своих любимых женщин! Не уйду я из этой жизни так просто. Найду выход. Найду!» 

Посидел над телефоном: почти до конца набрал Настин номер — как мне было жаль ее! — и нажал на рычаг. Почти до последней цифры набрал номер Алевтины, чтобы прыгнутькак в реку с моста, но и тут нажал на рычаг, положил трубку на место: в таком состоянии я могу наворотить непоправимое. Нет, Егор, ты мужик, а не импульсивный пацан! Еще раз прошел в ванну, вылил на голову еще два ведра холодной воды, вернулся в халате на кровать, принялся читать старый детектив и — уснул!.. 

Спал крепко, каменно, и это, видимо, спасло меня. Проснулся без будильника и не мог сразу понять, где я, почему рядом нет Анастасии, потом быстро размоталась вся лента событий, мятущихся мыслей, вновь полезла в сердце боль неопределенности. «Стоп! Обрубить всю эту жвачку. Я матерый мужик, а не гимназисточка нежная. Меня вытянет наверх вся прежняя наработка, не зря же столько жил, набирался опыта. Кривая вывезет!» — и я нашел в обувном ящике старые кеды, натянул спорткостюм и переулочками выбежал к Неве. Старый стандартный маршрут по набережной: сильный встречный ветер, неясный свет поднимающегося солнца, пролетающие мимо редкие пока авто, рваный ритм бега с постоянными ускорениями — все это воздвигало как бы охранительный барьер между сознанием и произошедшими событиями. Надолго ли? Два ведра холодной воды в ванной и вовсе приглушили бедственные сигналы. Крепкий чай с медом, быстрая ходьба до офиса с просчетом в мозгу неотложных дел, и вот я у. себя за рабочим столом — как будто ничего со мной и не было, как будто лишь вчера вечером едва-едва не согласился с Джеком Лондоном. Ладно, дуба не нарезал, обстоятельства одолел, это хорошо, теперь надо успех развивать, вводить, образно говоря, в прорыв свежие войска. 

Ан нет: какое тут «вводить», когда обстоятельства подготовили сокрушительные удары! Глупо было не учитывать, что меня ждут воздействия с обоих фронтов, только при отключенном сознании и можно было об этом забыть. В папке «К докладу» лежало письмо в обычном для Алевтины конверте с напечатанным и жирно подчеркнутым словом «Срочно!» Такое случилось впервые. Опять защемило сердце, я вскрыл пакет. «Мой любимый, дорогой, бесценный, единственный! Я не могу так больше жить. Видеть тебя, слышать тебя — и наяву, и во сне — и не иметь права коснуться тебя! Это все равно, как наклоняться к воде, чтобы испить спекшимися губами животворной влаги, а вода от тебя уходит, и губы пересыхают еще больше, и жажда становится совсем нестерпимой. Мой милый! Силы мои исчерпаны. Я не могу больше скрывать свою жажду. Чтобы не обрести вселенский позор во глазах сотоварищей, я должна уйти. Прости, прости, прости меня!» И туг же — заявление об уходе по собственному желанию… 

Как в тумане, со стиснутым сердцем проводил я летучку, во время которой. Боже мой, позвонила Анастасия!.. Да, жизнь вяжет иной раз такие узлы, пишет такие пьесы, которые, нарочно не сочинишь, как ни старайся: обе, как сговорились, выступили одновременно. Да, впрочем, обеим было одновременно очень худо, как и третьему… Достаточно спокойно, чтобы не вводить сотрудников в курс своих личных событий я ответил сухой ссылкой на занятость, положил трубку и продолжил совещание. Никто ничего не понял, только у Алевтины что-то недоуменно дрогнуло в лице. Она явно догадалась, с кем я говорю и поняла, что разговор этот необычный. 

Завершив летучку, я сказал: «Все свободны. Алевтина Сергеевна, задержитесь на секунду». Все ушли. Она осталась сидеть, потупившись. Мимоходом, как о чем-то незначащем, я сказал негромко: «Сегодня после работы я приеду к тебе», — разорвал ее заявление на мелкие кусочки и выбросил в корзину. И жестко добавил, чтобы слышно было за незатворенными дверьми: 

«Алевтина Сергеевна, вам надлежит завтра положить мне на стол полное обоснование наших предложений Берхстгадену». 

Еле слышно она спросила: — Неужели вы могли подумать, что я уйду, не подготовив проект? Весело глядя на нее, я тоже тихонько ответил: — Позвольте высказаться на непереводимом латинском языке: «Дура набитая!» 

Она вскинула на меня глаза, и будто кто-то повел внутри нее реостат: таким невероятно ярким светом все сильнее они начали светиться изнутри. «Так точно, господин начальник!» — доложила она звонко и с грохотом поднялась. Я рад, что вы согласны с моей латынью. — И с латынью тоже. Разрешите выполнять? — Действуйте. — Слушаюсь, господин начальник!.. 

Мое решение было ясным и жестким: если это катастрофически нарастающее чувство уподобить воспалению, которое не удалось подавить подручными средствами, то необходимы крутые, экстренные меры по радикальному исцелению. Тут уж не знаю, с чем их сравнивать: со вскрытием флегмоны, чтобы не потерять всю руку, а может быть, и с ампутацией руки, чтобы не потерять саму жизнь. Короче говоря, пассивно ожидать развития воспаления до непредсказуемого исхода уже не приходилось, дальше загонять внутрь значило либо сдвинуться умишком, либо, как говорится, откинуть копыта. 

В двадцать часов я стоял перед ее дверью. Едва я поднял руку, чтобы нажать звонок, дверь растворилась — Алевтина, теряя себя и задыхаясь, караулила, стоя за ней, шагина лестничной площадке. Я вошел, и она с приглушенным стоном повисла у меня на шее. Я обнял ее. Она прижалась, нет, вжалась в меня целиком — от коленок до груди, и продолжала втискиваться. Движения ее были непроизвольные, дыхание учащенное, и не было в мире силы, чтобы оторвать ее от меня. Наконец, после длительной многократной судороги всего тела и невразумительных выкриков, она обмякла. Я бережно держал ее в руках. 

— Что это было? — еле слышно спросила она. — Что со мною было? 

Я не стал объяснять и тихо повел ее в комнату, смущенный и подавленный силой ее страсти. 

— Он пришел. Господи, он пришел, он у меня, Господи! — мы сидели на ее кровати, и она за рукав потащила с меня пиджак. — Девушка, озверела? тихонько спросил я. — Озверела, озверела, озверела! Сколько же можно? — она подняла ко мне свое лицо: пылающее румянцем, синеглазое, обрамленное русыми волосами, невыразимо милое и привлекательное, каким может быть только лицо любящей женщины. — Она принялась расстегивать ворот моей рубахи и забралась лбом, носом и губами в проем, к майке. — Э, девушка, все не так! Смотри, как надо, — я оторвал ее голову от своей груди, быстро расстегнул ее блузку и забрался туда сам. — Постой, постой, подожди, погоди! Раздень меня… 

Тело ее было совершенно, формы — классические, может быть, несколько полноваты. Грубый шрам на правом укороченном бедре виделся перенесенным сюда, кажется, от совсем другого человека. Это была юная женщина в расцвете сил и желания. Где-то в подсознании, правда, меня смутила какая-то неопытная суетность ее движений, но, прильнув грудью к ее нежным холмам, я забыл обо всем. Забыл ненадолго. Она. Была. Девственницей!.. — Ну же, ну, ну! Что ты остановился! Давай, — жарко прошептала она. — Давай! Давай! Делай свое дело! Дела-а-ай!.. — Тебе очень больно? — Мне очень хорошо! О мой мужчина, мой первый мужчина в тридцать лет! Я дождалась любимого мужчины, я так долго ждала тебя! — она плакала, покрывала мое лицо поцелуями, смеялась, потом побежала мыться, забрав из- под меня простыню с рдеющими пятнами. Потом вернулась и повела мыть меня. — Однако, ты не так уж робка, — заметил я после ее вполне хозяйского обращения со мною. — Мне тридцать лет, и я люблю тебя, и я дождалась тебя, это мой праздник! А кто же ведет себя робко в праздники?.. 

Да, этот вечер и эта ночь были праздничными. Нет, были бы, если бы все время рядом со мной не возникала Настя. Алевтина за одну ночь хотела познать все, что упустила в жизни, о чем знала лишь из книг и видиков, в том числе и весьма нескромных. Она не хотела обращать внимания на боль разорванного тела, и много раз за эти долгие и короткие часы мы жарко встречались в разных позах, о которых она была хорошо осведомлена. И почти каждый раз среди ее стонов и радостных похвал рядом со мною вставали Настины глаза. Как наваждение! 

Мы заснули, наконец, то ли очень поздно, то ли очень рано, где-то около четырех часов утра. Я проснулся Оттого, что почувствовал взгляд Алевтины. Я лежал на спине, а она плотно прижалась всем телом к моей правой ноге и правой руке и, подняв голову, пытливо смотрела на меня. Я вопросительно вздернул подбородок. 

— Милый, подари мне ребенка. Подари! Я еще раз вопросительно поднял брови. — Ты не будешь жить со мною, не будешь! Ты не станешь еще раз ломать свою жизнь. Думаешь, я не знаю про тебя? Я все знаю, даже чего ты сам, может быть, не знаешь. Ты вернешься к Насте! А мне останется твое второе «я», навсегда останется маленький Егорка. И мы будем с ним жить и поживать. 

— Зачем ты сейчас об этом? — А когда же, на работе? — А каково будет ребенку? Безотцовщине? — Не беспокойся, я выйду замуж, у него будет хороший отец. — Все продумала! А мне-то как будет знать, что мой Ребенок живет подкидышем? Она уронила голову мне на плечо и заплакала: — Значит, я была права, ты вернешься от меня к Насте! — Ты же сама это сказала. — Я хотела проверить… — Проверь другое, разведчица ты моя бесценная! — я. перевернул ее на спину и показал воочию, чего стою утром, после отдыха!.. Через час, когда пора было уже двигаться на работу, она села, прекрасная в своей наготе, на постель, попыталась встать и ойкнула: — Больно, не шагнуть! Оставайся, соизволяю! — Пользуешься служебным положением? А проект? Конфликт между чувством и долгом? — Позвонишь мне на работу, попросишь разрешения доработать его дома. Но заэто!.. — Что? — Накормишь меня! — Ой, какая же я хозяйка!.. — еле хожу, морщась от боли и виновато улыбаясь, она встала, натянула халатик и, едва волоча ноги, потащилась на кухню… — Когда придешь? — шепнула она, прижавшись на прощание. — Нет, сегодня тебе надо выздоравливать, залечиваться. Отдыхай! 

На работу я шагал легко и спокойно: нарыв прорвало, это было больно, но куда как спокойнее, чем в ощущении прежней невероятной душевной сумятицы. Да, я испытал огромную плотскую радость, да я был облучен и осиян такой чистой и самозабвенной любовью и страстью, какие не часто выпадают на долю смертных. И я успокоился, хотя совсем новые сложные ситуации встали сегодня передо мной: и девственность Алевтины, которую я столь резво порушил (давно, очень давно не пересекалась моя дорога с девичьими судьбами!), и ее жаркое желание стать матерью моего ребенка. При всем при том я уже понимал, что эта волна, что это цунами. пройдет надо мной. Могучая стихия смоет все, что сможет, но материк ей не сдвинуть. Настя, которая все это время была со мной, это уже не только моя половина, это я сам. Я переболею, но я вернусь к ней. Это я понял,потому что никогда раньше во время близости с женщиной у меня в сознании не вставала другая женщина. Всегда раньше я был с той, с которой был. А здесь я был сразу и тут, и там. И значит, дело только за временем, когда я снова буду там. Это я знал твердо, хотя Алевтина была само наслаждение. 

Я приходил к ней почти каждую ночь, а однажды остался у нее на субботу и воскресенье. Мы знакомились все ближе и ближе, она принимала мои желания уже телепатически. Думаю, что если бы поставить себе целью найти партнершу для любви тантрической, совершеннее Алевтины найти было бы невозможно. 

— Ты читал писателя Сент-Экзюпери? — как-то спросила она ночью. — А что? — Ведь ты так приручил меня к себе! Какую-то ответственность за это ты несешь? — Ничего я специально не делал, — вздохнул я. — Мы приручились взаимно. А какая ответственность у тебя? — Хитрец! Ведь у нас разные весовые категории… — Ах, так? Ну, поборемся! — и я навалился на нее, с вожделением ощущая все это роскошное тело. — Как всегда уходишь от ответа, — вздохнула она слабо, а тело ее уже привычно отвечало. — Не ухожу, а вхожу… — О Боже, если бы так навсегда… Какой контраст в постели, любовных баталиях вообще являла она самой себе же в служебной обстановке! Скромная в манерах, корректно одетая, миловидная служащая — мог ли бы хоть кто-нибудь, хоть я сам представить себе, что она скрывает вулкан страсти, что она — огненная жрица любви, неистощимая в ласках, в изобретательности, в бесстрашии, в экспериментах? Достаточно опытный любовник, я подчас терялся перед ее мощью и познаниями в области эротики. Да неужто же каждая из окружающих нас миллионов скромниц несет в себе подобный термоядерный потенциал?! Ведь Алевтина не сексуальная фотомодель, не прожженная профессионалка-путана, не талантливая мастерица ночного стриптиза, нет: женщина интеллигентная работница, поглощенная бытом и службой, абсолютно чуждая зазывных манер. Честное слово, совсем другими глазами, даже с некоторой опаской стал смотреть я на потоки встречных скромниц — в трамваях, метро, в магазинах! 

— Может быть, и в каждой скрывается вулкан, не знаю, но я-то — не каждая, — с некоторой иронией ответила она как-то на мое восхищенное недоумение. Надо сказать, что не ласкала она меня или не ласкалась об меня ненасытно сама в постели лишь в те моменты, когда я ее ласкал или когда она спала. Вот и сейчас: разговор-разговором, а дело-делом, она не упускала ни секунды, и это сочетание острой ласки с беседой или со взглядом в упор глаза-в-глаза или даже одновременным возлиянием напитка придавало нашему с ней сексу совсем новый настрой, мне, мужику, повторяю, бывалому, дотоле неизвестный. 

— Хорошо понимаю, что ты очень даже не каждая, но каким образом девственница (я употребил в разговоре другое слово, потому что в постели ее до неистовства заводили те же соленые слова, которые она с искренним негодованием отвергала в спокойном состоянии), которую я сам освятил, сочетается со столь многознающей одалиской? Вот секрет! 

— Подумай, дружок мой сердечный, разве всесторонняя проработка любой проблемы, с которой я сталкиваюсь, не есть мой конек, моя личная особенность? Ты-то сам кому поручил доскональную схему берхстгаденского проекта? Мне!.. У меня был повод для занятий теорией секса, и я основательно проштудировала ее по всей мыслимой и немыслимой литературе. 

— А сейчас вроде бы семинарские занятия? — И семинары, и консультации, и зачеты, и экзамены, и госэкзамены. — Получите круглое пять. Красный диплом. Вкладыш. Подпись. Печать. — Ах, мне бы теперь еще именное направление на работу!.. — Ладно, похлопочем. — О, благодетель!.. — А что за повод был заняться теорией? — Заметил все-таки мою обмолвку? — А как же! Так знай, милый ты мой, что есть некто, Геннадий, весьма достойный молодой человек, который души во мне не чает чуть ли не с младших классов.Но мне-то он не люб: он мальчик, ему нужно быть за лидером, а мне самой нужен лидер, я сама хочу быть за мужем! — Ну, и какой повод? — Я же все-таки не каменная, не чурка!.. — Это уж точно! — И вот когда от его ухаживаний, от его рук зажглось во мне ретивое, тут-то я и решила познать, что именно зажглось и как надо этот пожар гасить. Такя и стала профессором-теоретиком. Но студентом на семинаре быть куда лучше! 

Коротко ли — долго ли, но эта беседа заняла у нас добрый час, да ведь с какими ослепительными иллюстрациями!.. 

Разумеется, сослуживцы не могли не обратить внимания на чудесный расцвет Алевтины Сергеевны, которая в считанные недели стала удивительной красавицей по всем канонам славянской эстетики: белолица, черноброва, ясноглаза, высокогруда, улыбчива. Мудрая, как Василиса Прекрасная, она устроила так, что несколько раз ее встречал с работы на глазах у всех ее бедолага Геннадий — высокий, какой-то стерильно выутюженный блондин. Она даже познакомила нас, остановила меня, когда я спешил мимо них. Что же касается моих дезавуирующих усилий, то их даже искать не пришлось: был получен факс от самого г-на Берхстгадена с высокой степенью удовлетворения по поводу наших предложений, и решением учредителей фирмы экономист Алевтина Сергеевна была очередной раз особо отмечена и премирована. Более того, решено было, учитывая ее владение английским, командировать для уточнения частностей проекта в Канаду! Это ли не звонкая сенсация для коллектива, это ли не повод j для всестороннего расцвета талантливой сотрудницы?! 

Я восхищался ею как человеком и женщиной, я наслаждался ею вволю и выше всех доступных возможностей как любовницей. И я уже твердо знал, что пора возвращаться к Анастасии, ибо чувствовал, физически ощущал: чем выше поднимается радость Алевтины, тем одновременно все ниже падает уровень жизнеспособности Анастасии. Буквально считанные сантиметры отделяют ее от невозвратной черноты, и если это случится — не будет мне самому ни спасения, ни покоя во веки веков! Все, что мог отдать Алевтине, я ей отдал, она узнала счастье любить и быть любимой. Дальше цена ее радости становилась ценой жизни другой женщины. Пора было прощаться, но как — этого я не знал, потому что это значило для меня рвануть свою душу с невыносимой болью. 

Почему, почему нельзя жить с ними обеими? Я когда-то задавал осторожный вопрос Анастасии, могла бы она представить себе полигамный брак? Неожиданно легко она ответила, что да, конечно, она могла бы жить в мире и согласии еще с какой-либо близкой мне женщиной, но при одном условии: если бы так было принято у нас всюду, если бы это было повсеместной нормой. А потому, милый ты мой, не мечтай о таких вещах и не нацеливайся на сторону. Ты — мой навеки, никому я тебя не отдам, а если отдам, то вместе со своим последним дыханием. Отдам и тут же умру!.. — такой вот был веселый разговор, когда я уже маялся неожиданным чувством к Алевтине. 

Алевтина со своей дьявольской интуицией несомненно чувствовала что-то. Во время нашего очередного знойного, беспредельного в своем наслаждении свидания, она спросила меня: — Ты рад, что я у тебя есть? 

Никогда я не лгал ей, и как мне было сказать, что это «есть» для меня становится уже горем, приближается к трагедии. Я промолчал, и она сразу это ухватила. Сильно пластаясь своей атласно мягкой грудью о мою волосатую, тесно прижавшись к моему бедру лобком, она спросила: 

— Ты знаешь, что в Ливии разрешено многоженство, но при одном условии: если каждая жена имеет свой собственный дом? Господин время от времени навещает каждую из семей, а жены чаще всего дружат, как сестры, и ходят друг к другу в гости. Ты хотел бы так? 

— Поехали в Ливию! — согласился я. — Почему ты со мной никогда не говоришь об Анастасии? — Потому что она умирает. Алевтина обмякла и долго молчала. — Она тебе обэтом говорила? — Нет, я сам знаю. Она отвернулась от меня и замерла. Потом плечи ее начали вздрагивать. Я молча прижался к ней, приобнял. — Ну почему, почему, — по-бабьи, навзрыд плача, промолвила она, в какой-то Ливии можно, а у нас нельзя? — Не дозрели. — А когда? Когда дозреем?! — Не знаю. — Но ведь людям всюду должно быть хорошо! — Анастасия не согласится на такую жизнь. — Ты будешь ко мне приходить? — после долгой паузы, помертвевшим голосом спросила она. Я промолчал. Больше ничего не было сказано. Это была прощальная ночь. Под утро, когда Алевтина бездыханно спала, я встал, оделся, поцеловал ее недвижную руку и ушел к себе. Там меня ждала телеграмма от Насти и детей. 

Алевтина на работу не явилась. Она позвонила по телефону и глухим голосом попросила разрешения не являться в контору, так как у нее много дел, связанных с оформлением выезда. Я согласился с нею. 

Вечер я потратил в магазинах на поиски подарков. Ночь спал плохо. 

Утром перед работой я с чемоданом пришел к своей Насте и детям — и внутренне ужаснулся тому, что сделали с нею эти недели, и порадовался, что время еще не упущено. 

Настя никогда не спрашивала, как я жил без нее, и я никогда об этом с нею не говорил. Мое дело было спасти ее, свою любимую, свою жену богоданную. При любых наветах я отрицал бы все, как партизан на допросе, но, к счастью, никогда не было повода для этой лжи. Действительность, как многотонный бульдозер, стальными траками с лязгом прокатилась по нашим душам, но мы выжили и сохранили себя друг для друга. 

Когда назавтра я пришел на работу, заведующая кадрами сообщила мне, что Алевтина по телефону попросила ее прийти пораньше, чтобы оформить документы — ввиду открывшейся возможности срочно вылететь в длительную командировку за рубеж, забрала бумаги, попрощалась и отбыла в командировку. Я согласно кивнул головой и попросил оформить соответствующий приказ. В папке «К докладу» я увидел запечатанный пакет, и в сердце снова вошла длинная, забытая было игла. Я вскрыл письмо. На листке чернело несколько слов, набросанных неровными буквами: «Я тебя никогда не забуду. Я тебя никогда не увижу. (Это цитата)». 

РАЗМЫШЛЯЕТ ВСЛУХ НИНА ТЕРЕНТЬЕВНА 

ПОЧЕМУ ТВЕРДЫЙ, БУДТО ЛИШЬ С ГРЯДКИ ОГУРЕЦ ПОЛЕЗНЕЙ, ЧЕМ ВАРЕНАЯ ЛАПША 

Эпиграфы к главе 

Огуречик, огуречик, Не ходи на тот конечик, Там мышка живет, Тебе кончик отгрызет!Детская дразнилка 

Проснулась жена посреди ночи да как закричит: — Мужика! Мужика мне! Муж от ее крика тоже проснулся и уговаривает: — Тише, милая, тише! Где же я тебе мужика в три часа ночи достану?.. 

— Что же ты? — сказала она. — Разве поцелуи мои так противны? Или мужество твое ослабло от поста? Или, может быть, подмышки мои пахнут потом?.. 

Краска стыда залила мне лицо, и даже остатка сил я лишился; все тело у меня размякло, и я пробормотал: 

— Царица моя, будь добра, не добивай несчастного… 

— Поверь мне, братец: я сам не считаю, не чувствую себя мужчиной. Похоронена часть моего тела, некогда уподоблявшая меня Ахиллу… 

«Киркея — Полиэну — привет. 

Говорю тебе, юноша, бойся паралича. Ни разу не встречала я столь опасного больного. Ей-богу, ты уже полумертв!.. Но все равно: хотя ты и нанес мне тяжкое оскорбление, я не откажу страдальцу в лекарстве. Будь здоров, если можешь». 

Убедившись, что я прочел все эти издевательства, Хрисида сказала мне: Это может случиться со всяким, особенно в нашем городе, где женщины способны и луну с неба. свести… Ведь и от этого можно вылечиться. Ответь только поласковей моей госпоже и искренностью чувства постарайся вернуть ее расположение. Ведь, по правде сказать, с той поры, как ты оскорбил ее, она вне себя. 

«Полиэн — Киркее — привет. 

…Захочешь моей смерти, я приду с собственным клинком; если удовольствуешься бичеванием — я голым прибегу к повелительнице. Не забывай только, что не я пред тобой провинился, а мое орудие. Готовый к бою, я оказался без меча. Не знаю, кто мне его испортил. Может быть, душевный порыв опередил медлительное тело. Может быть, желая слишком многого, я растратил страсть на проволочки…» 

Бодрый духом и телом, поднялся я на следующий день и отправился в ту же платановую рощу, хотя и побаивался этого злосчастного места… Хрисида появилась, ведя за собою какую-то старушку. 

— Ну-с, праведник, уж не начинаешь ли ты браться за ум? 

Тут старуха вытащила из-за пазухи скрученный из разноцветных ниток шнурок и обвязала им мою шею. Затем плюнула, смешала плевок свой с пылью и, взяв получившейся грязи на средний палец, несмотря на мое сопротивление, мазнула меня по лбу. 

Произнеся это заклинание, она велела мне плюнуть три раза и трижды бросить себе за пазуху камешки, которые уже были заранее заворожены и завернуты в кусок пурпура; после этого она протянула руку, чтобы испытать мою мужскую силу. В одно мгновение мышцы подчинились приказанию… Старуха, не помня себя от восторга, воскликнула: — Смотри, моя Хрисида, смотри, какого зайца я подняла на чужую корысть!.. 

…Потрясенная явным оскорблением, матрона решила отомстить и кликнув спальников, приказала им бичевать меня. Потом, не довольствуясь столь тяжким наказанием, она_ созвала прях и всякую сволочь из домашней прислуги и велела им еще и оплевать меня. Я только заслонял руками глаза без единого слова мольбы, ибо Узнавал, что терплю по заслугам. Наконец, оплеванного и избитого, меня вытолкали за двери. Вышвырнули и Прокселену; Хрисиду высекли… 

Улегшись в кровать, всю силу своего негодования я обратил против единственной причины всех моих несчастий: 

Я трижды потряс грозную сталь, свой нож двуострый, Но… трижды ослаб, гибкий, как прут, мой стебель вялый… Трус сей, трепеща, стал холодней зимы суровой, Сам сморщился весь и убежал чуть ли не в чрево, Ну, просто никак не поднимал главы опальной… 

Пока я таким образом изливал свое негодование, он на меня не глядел и уставился в землю, потупясь, и оставался, пока говорил я совсем недвижимым, стеблю склоненного мака иль иве плакучей подобен.Из романа «Сатирикон» Петрония, римского аристократа времен Нерона 

Наташа (снимая рубашку): 

Смотри-ка, вот я обнажилась до конца и вот что получилось, сплошное продолжение лица, я вся как в бане. Вот по бокам видны как свечи мои коричневые плечи, пониже сытных две груди, соски сияют впереди, под ними живот пустынный, и вход в меня пушистый и не длинный и две значительных ноги, меж них не видно нам ни зги… И шевелился полумертвый червь, кругом ничто не пело, когда она показывала хитрое тело… 

Наташа (надевая кофту): 

Гляди, идиот, гляди на окончание моей груди. Они исчезают, они уходят, они уплывают, потрогай их дурак. Сейчас для них наступит долгий сон. Я превращаюсь в лиственницу. 

Куприянов (надевая пиджак): 

…Прощай дорогая лиственница Наташа. Восходит солнце мощное как свет. Я больше ничего не понимаю. 

Он становится мал мала меньше и исчезает. Природа предается одинокому наслаждению.Из пьесы обэриута Александра Введенского «Куприянов и Наташа» (1931 г.) 

Я расскажу только суть. Для сведения: мужу пятьдесят четыре года, мне пятьдесят три с половиной, сыну тридцать один год, снохе — тридцать. Внук пошел в первый класс. Сын рос крепким, здоровым парнем, учился, в армии не служил. Но оказался не способным девушку сделать женщиной. Сломать целку. Это своей будущей жене. От волнения не получалось, от восхищения и преклонения перед нею. Сын стал нелюдимым, злым и стал выпивать, забросил учебу. С его девушкой у меня были хорошие отношения. Короче, девочка подробно мне рассказала все. Все, как было, и мне стало по-настоящему страшно. В деревне на этой почве повесился юноша после армии. Знаю доподлинно еще несколько случаев, когда парни — уже мужчины, не женятся по этой причине. Муж переживал еще сильнее меня. Пошли к сексопатологу, но это ни к чему не привело. Разыскала ряд книг, но книги — одно, а на практике часто другое. И состояние сына ухудшилось, член перестал подниматься даже при объятиях, а не только перед сношением. Девочка плакала, т. к. сын перестал с ней встречаться. Я бросилась к бабкам, пошла к одной, хорошо знакомой с детства женщине. Она и сказала: «А ты никуда не бегай, а лечи сама!» Как? Чем?.. «Ласками своими, стань ему на время женой!» Для меня этот совет был словно гром среди ясного неба. Есть от чего прийти в замешательство. Но мы обстоятельно все обговорили с ней. У нее, Оказывается, кое-какой опыт был. Все обговорили с мужем, и он уехал «на курорт». Уехал, чтобы не смущать и не мешать. Только я и сын _ Знаем, что нам стоило найти общий язык и прийти к согласию. И вот она — счастливейшая минута, моя и сына, и мы ее никогда не забудем… X… сына встал. Да, да, да — х…, х…, х..! Я не хочу никаких замен. Я смотрю в глаза сына, наполненные счастьем и радостью, и слышу его стон: «Мама, мамочка! Он же лопнет, треснет, мама!» Ах… действительно, как кол вересовый, твердый, длинный, толстый. Только женщина может оценить красоту его!!! Не лопнет, не треснет, родной мой, — мы ему не дадим. И было первое половое сношение, потом второе, третье. В эту ночь мы не сомкнули глаз. А днем я кричала в телефонную трубку и ревела, как белуга: «Милый, родной мой, он е… меня, е…, е..!» Через два дня сын пошел к девушке и пришел в слезах. Плакал как маленький мальчишка, не стесняясь. Пока шел к ней, рассказывал сын, х… всю дорогу стоял, она быстро разделась и легла. И вот как увидел всю ее божественную красоту, он стал обмякать и лег. Мы оба приняли ванну и легли в постель. Я нежно гладила сына, потом стала ласкать х…, и вновь сын е… меня всю ночь. И я поняла: надо, чтобы девушка так же спокойно, нежно приласкала бы его, чтобы не от него, а от нее шли ласки. Милая, она его искренне любила и любит. Она приняламое предложение, и какое же было удивление сына, когда, придя с работы, он увидел нас обеих в легких летних халатиках. Этой ночью мы в постели были втроем. Этой ночью девочка убедилась в правоте слов своего возлюбленного: «С мамой у меня все получается», — убедилась, ибо увидела все своими глазами. Еще несколько часов, и спальня огласилась несильным криком: «Ой, больно!» Финал вы знаете — их сынишка пошел в первый класс. 

У меня есть муж и любовник — мой сын, у мужа я, его жена, и любовница молодая сноха. Когда нам дарят со снохой ласки мужчины наши, то у нас «вырастают крылья», но они вырастают и ничуть не меньше, когда мы дарим друг другу ласки. Вот такая история приключилась со мной и моими близкими. Может быть, я нарушила все моральные устои, но зато я спасла сына, его любовь…Из письма в газету «Двое» (№ 3 за 1992 г.) 

…Но есть у меня проблема, с которой мне никак не удается справиться, которая отравила всю мою жизнь (и если б только мою, не было бы так больно) и которая, по всей вероятности, является одним из главных виновников моих тяжелых депрессий. 

Собственно говоря, ради нее я и пишу к Вам. С первых дней супружеской жизни не заладились у нас интимные отношения с женой. «Тугой» темперамент у нее, быстрые эякуляции у меня — все заканчивалось раньше второго горба пика (если вспомнить Вашего двугорбого верблюда), жена не успевала получать удовлетворения. И не то, чтобы я был безграмотен в этих вопросах; прочитал, кажется, все, что печаталось у нас в стране об этом. Знал, что и как должен делать настоящий мужчина, когда он вступает с женщиной в определенные отношения и чьи интересы он должен ставить выше своих — иначе не страдал бы, а был бы счастлив по-животному в одиночку. Но, несмотря на мои старания, совместить горбы-пики удавалось нечасто. После первых пяти-шести лет супружеской жизни в наших отношениях возникла трещина, начались размолвки, жена не скрывала своего разочарования. Но я все же надеялся, что все образуется, ведь у нас все хорошо получалось, когда предпринималась повторная попытка. Пока я был молод и здоров, пока семейные обязанности по дому нами обоими переносились легко, повторная близость была не такой уж недостижимой, хотя в силу разных причин либо я, либо жена к нейне были расположены всегда. И, значит, у кого-то из нас был повод остаться недовольным. 

Ну, а затем долгие годы моей болезни, когда было не до гармонии в интимных отношениях, вопрос стоял серьезней — как выжить. Можно представить, что перенесла жена за эти пять-шесть лет, с двумя ребятишками на руках, с больным мужем, но не мужчиной. И вот теперь, когда я стал возвращаться к нормальной жизни, когда возникла естественная потребность восстановить в полной мере супружеские отношения, я с ужасом обнаружил, что мои возможности стали еще скромнее и второй горб-пик стал еще дальше. Силы на новую попытку если и появлялись, то спустя такое время, когда она уже не могла считаться повторной и теряла всякий смысл для жены — видать, сказывается возрасти перенесенные болезни. Жена полностью разуверилась, неохотно идет на контакты, теперь и она обзавелась неврозами, возникли проблемы со здоровьем. Для меня интимная жизнь превратилась в пытку. Два года хожу по сексопатологам и пока все безрезультатно, взаимная радость — очень редкий гость на нашем супружеском ложе. А какие обычно царят настроения на нем, описывать не хочется. Огромное чувство вины перед любимой женщиной за ее загубленное здоровье, за ее несостоявшееся семейное счастьеощущаю ежеминутно. Борьба с депрессиями отнимает очень много сил. Какая атмосфера в семье — догадаться не сложно. Встал и, в принципе, решен вопрос о разводе. Сдерживает возраст детей, нерешенные бытовые вопросы (квартирные). Уйти из семьи, вместо нормального отца стать телефонно-воскресным папой, потерять любимую женщину и при этом знать, что на создание другой семьи (если уж не удастся сохранить эту — чего я больше всего на свете не хочу) ты также не имеешь права (зачем, если не можешь дать женщине то, что должен согласно своей биологической природе) — это еще надо пережить. Несостоявшийся муж и мужчина — нести это клеймо по жизни далеко не просто, постоянные заклинания о приоритете духовного над телесным помогают плохо (да и жену не пригласишь медитировать об этом вместе с собой.) Ну, да ладно, это моя судьба и мой крест, если выпадет — буду нести его как смогу и сколько смогу, к себе сочувствия не ищу. Но если б при этом знать, что после моего Ухода у жены возрастут возможности найти свое счастье! Скорее всего наоборот — удвоятся бытовые проблемы, возрастут нагрузки по воспитанию детей и т. п. Ну, а как отразится все это на детях, Вы прекрасно представляете, я это понял по книге. Лично мне одна мысль о том, что я и мой сын будем жить по отдельности, просто невыносима. Поэтому я должен сделать все, чтобы сохранить семью, пока есть еще душевные силы у меня, и пока степень отчуждения у жены ко мне не стала непреодолимой. Не нужно мне огромного наслаждения (я согласен вообще ничего не иметь!), не нужно мне большого прилива сил на утро (я согласен сдыхать от изнеможения и ползать на коленях от усталости!), но пусть у меня появится возможность для повторной попытки, чтобы сделать жену счастливой хоть раз за ночь! Сколько раз в минуты отчаяния и депрессии перечитывал я эти страницы, и как сильно сожалел, что Вы не написали о том, как этого достичь! Наверное, таких пар супружеских, как наша, много — горько и обидно. Мысленно я неоднократно обращался к Вам, а вот сейчас нужно обратиться письменно, и я с трудом сдерживаю волнение. Я не буду подбирать слов, для того чтобы убедить Вас, как это важно для меня сделать жену счастливой и не дать развалиться семье, все равно не сумею найти нужных. Я просто обращаюсь к Вам с этой просьбой, прежде всего, как к мужчине, тогда не нужно много слов о той ответственности, которую мы несем за наших жен, детей и семью. И как мужчина, горечь в ситуации, когда не только не можешь предотвратить несчастье самых близких людей, но и являешься прямым виновником этих несчастий. Трудно находить силы, чтобы жить дальше с такой тяжестью в душе. Очень Вас прошу, помогите! Ну, а если мне, в конце концов, повезет и я сохраню семью — считайте меня вечно Вам обязанным и можете располагать мною в полной мере. Я буду готов сделать для Вас все. И простите меня, если просьба моя показалась Вам бестактной или слишком настойчивой, и если я принес какие-то хлопоты Вам. Мое стремление сделать все от меня зависящее по-человечески можно понять. 

С уважением к Вам и надеждой — (Фамилия, имя, отчество). 

Р. S. Вкладываю конверт с обратным адресом друга, но на свою фамилию. Возможны как переезд на новую квартиру, так и мой уход в холостяцкое общежитие, и я не хочу, чтобыВаш ответ затерялся. Да и от жены пока все держу в тайне, ей лишние волнения ни к чему. На всякий случай сообщаю свой личный адрес.Выдержка только из одного письма, присланного автору «Трех китов здоровья» 

Не знаю, как выглядят эти авторские эпиграфы перед моим повествованием с точки зрения чистого искусства. Мой четвертый муж, режиссер любил слово «темпоритм», он употреблял его всюду, даже в постели, так он, наверно, счел бы эти предварения затянутыми. — Но если с позиций дела судить, об этих вековечных эмоциях, возникающих из-за отсутствия мужской силы, то тут все верно. И раньше люди, мужчины и женщины, страдали, если сталкивались с ее недостатком, и сейчас многие готовы буквально на все, вплоть до инцеста (кровосмешения) пойти, лишь бы обрести физическую готовность совершить полноценный половой акт. 

После Настиного рассказа не первый уже день в ушах у меня так и звенит жалобный заячий, почитай предсмертный вопль несчастного безумца: «Нечем чем!» Конечно, очень хорошо случилось для Насти, что в решающий момент Николай оказался импотентом (да и для него самого это явилось даром судьбы, потому что в противном случае Егор убилбы его на месте, это однозначно). Но в собственном понимании Николая вышеозначенная несостоятельность, безусловно, оказалась в общем-то под стать духовной и физической смерти, явилась полным крахом даже не главной, а единственной идеи и мечты всей жизни: обладания Анастасией. Жаль дурачка, но полагаю, он не переживет этой позорной во всех смыслах ситуации и вскоре попадет в милицейский морг его неопознанный труп с изрезанной грудью, а, значит, слетит с неба еще одна звездочка. Такая вот в конечном счете случается цена потенции или импотенции. 

Но почему же так непредсказуемо получается у биологического существа человека? Ведь у других биологических видов (котов, петухов, обезьян, змей, быков, наконец, перечисляю сумбурно) подобной проблемы нет и в помине! Подошло время, подвернулась удобная ситуация — копье на изготовку и победа одержана! И не надо говорить, что там случка хорошо получается ввиду отсутствия у них стрессовых ситуаций, не надо! Самцы сразились до крови, насмерть, рога друг другу обломали — и пожалуйста, самочку уводят с собой и тут же кроют полноценно. 

Разберемся. Только учтем, что это мучительная проблема далеко не только для мужчин. 

Уж кто-кто, а я от своих пациенток за полвека работы в гинекологии каких только слов о «мокрых ремешках» вместо «твердого огурца» ни наслушалась, какие исповеди чуть ли не безумные приняла!.. Естественно: женщина вожделеет, разогрелась, глаза на лоб лезут, а тут — мимо! Что? Как? Почему? Не у всякой хватает ума понять, разобраться, перевести ситуацию в спокойный тон. Сколько разводов происходит из-за этого! Сколько бедняжек в психушки попадает! 

Как врач скажу уверенно, что только у каждого пятого мужчины, кто обращается по данному поводу к сексопатологу, обнаруживается дефект организма. Это могут быть закупорки сосудов в области таза, в том числе и у предстательной железы. Это могут быть нарушения обмена веществ, в том числе и диабет, это могут быть последствия хронических болезней почек и печени чаще всего как результат наркомании, алкоголя, никотина или неверно выписанных медикаментов. Это может быть следствием повреждения определенных зон позвоночника и т. д. и т. п. Да, у каждого пятого, кому «нечем чем», причины кроются в организме, и существуют вполне достоверные способы их физического излечения. Но четыре пятых-то?! У них-то все почки- косточки в порядке, и тем не менее… А ведь четыре пятых — это миллионы и миллионы мужчин и, значит, столько же обездоленных, «не обслуженных» женщин! Они-то из-за чего маются? Из-за основной разницы между людьми и животными: из-за наличия коры головного мозга. 

Стресс для человека, в том числе мужчины, означает во многом иное состояние, чем для быка, к примеру. Что для хряка свиной визг или для петуха куриное кудахтанье? Всего лишь форма самочьего самовыражения. А для мужчины? Грубое слово или бестактная насмешка и — бац! — отрубила подруга, как топором, своему другу, бывает, и охотку, ивозможности. Не понимает, что мужчина — он тоже человек, от состояния нервной системы у него тоже многое зависит, почти как у нас. Прояви к нему внимание, уважение, окажи поддержку — да он таким могучим любовником себя проявит, что ахнешь! 


Страница 3 из 8:  Назад   1   2  [3]  4   5   6   7   8   Вперед 

Авторам Читателям Контакты